paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Венецианский симптом в Чердачинской ирреальности

Ехал на флюрографию в медчанчасть ЧЭМК на конечной седьмого трамвая (у него кольцо как раз напротив хирургического корпуса, а дальше улица Российская сужается, чтобы проколупать последний участок и привести к своему истоку – прямо к проходной металлургического комбината) и местным не нужно объяснять, что это особый, трущобный район, для фотографирования которого не нужно ретро-фильтров. Целые кварталы не слишком комфортных домов, но с высокими потолками и многочисленными «архитектурными излишествами» (с арками, капителями, полуколоннами, закруглёнными окнами витрин) медленно распадаются, вместе с особенно загорелыми (экология здесь такая) людьми.

Летом этот развал сдерживает буйная зелень – если бы не она, пыльная, непрозрачная, сплошная, стало бы совсем тоскливо. Зимой, вытащив гнойные язвы ЖКХ наружу, эти районы будут сидеть на паперти в окружении себе подобных. Закрываю глаза и вижу, как это будет. Точнее, мне даже глаз закрывать не надо, настолько хорошо знаю эту ленивую обречённость – я тут вырос и являюсь частью этого пейзажа до полного слияния с ним, а когда уезжаю, несу в себе запас и знаки этого негармонизированного (ибо насколько живописны старинные, например, итальянские руины, в тени которых хочется жить и жить, настолько непристойна советская гниль) распада. Чем, видимо, и выделяюсь на фоне других «малых советских народностей».

Последние дней десять стоит туркестанский зной, делающий наш окоём окончательно тупиковым в этом соединении характера (климата) и судьбы, постоянно прорывающейся, как сломанный водопровод, к собственным азиатским архетипам. Жара редуцирует мир до праобраза этого места из тех времён, когда здесь ещё ничего не стояло и было необжито.
Оно и сейчас необжито, просто завалено мусором разного сорта и свойства, отбросами накопленными за десятилетия существования – не гниёт только земля, не умеет, а всё остальное, начиная уже с шагреневой кожи асфальта, разлагается и расползается в разные стороны. Еду в Семёрке и отмечаю про себя, что не только ЧЭМКа и Российская превратились в старуху, но весь город, уже даже в самом центре, подвержен коррозии и энтропии.



Очень щедрый на июль

Впрочем, главное наше богатство – это люди и чем пристальнее всматриваешься в земляков на остановках и в вагоне сначала троллейбуса (на площади Революции пересадка, на площади Павших революционеров – последний загиб и выход на финальную прямую маршрута), затем трамвая, тем сильнее понимаешь, насколько некрасив, не собран, расхоложен, рыхл и плешив ты сам. В тех, кто вокруг замечаешь лишь то, что не нравится в себе самом, в городе – то, что волнует тебя лично. Был бы я модником – смотрел бы на особенности одежды, был бы медиком – наблюдал бы симптомы, а я зарюсь на руины, кое-как приспособленные под «временное жильё», но уже не стесняющиеся своей убитости, убогости.

Впрочем «у бога» всё не так – есть смысл и уют, есть ощущение одухотворённости пространства, а тут бога нет и никогда, кажется не было: пространство, несмотря на свою конкретность (вот же оно – от сих до сих, можно попробовать, можно пощупать) кажется подгулявшим и заплутавшим. Оно запуталось то ли во временах, наложенных друг на друга, то ли в собственных складках и жировых отложениях, которые тощие ясени прикрывают как исподнее скрывает срамоту.
Последние дни я томился непродуктивной тоской непонятного происхождения, которая начинает окислять мне мысли каждый раз, когда отъезд начинает маячить в обозримом будущем и, значит, все стенограммы ежедневных процессов обречены снова прерваться.

Вчера искали с мамой шнур, залезли в кладовку под лестницей с трупиками вещей из несостоявшейся жизни, которая дала то ли крен, то ли течь. Невостребованные вещи обступают как в триллере, начинаешь задыхаться. Я живу в Чердачинске толчками, приступами, а это ни к чему не приводит, не способно привести (привезти), лишь ненужно (Оккама на него не хватает) раздваивает сознание. Нужна непрерывная линия жизни и падения вместе со всеми – только тогда необратимые изменения становятся незаметными: к ним привыкаешь, перестаёшь замечать. Глаз замыливается.

Так не замечаешь собственного старения и старения тех, кто рядом. Быстро растут только чужие дети, ну, конечно: их же видишь лишь по большим праздникам и то не каждый год.

Такой смешной Дима Бавильский, открывший для себя в 1997-м году антропоморфность Венеции, каждый год погружающейся на пару см всё глубже и глубже в воду, которая, как известно, цвет времени и брёвен символ прибывающего небытия. Вот и ездил, тратил деньги, смотрел как, умирая, старуха всё более и более очеловечивается, тогда как никуда ездить не нужно: Чердачинск выглядит как Венеция, из которой даже вода ушла давным-давно, обнажив скелет хребта и дно каналов, ставших нашими повседневными улицами.

Трамвай покачивает боками, точно гондола, выступающая выше мостовой, вровень с чахоткой фасадов. Если затопить Российскую и наладить переправу, чтобы большую часть городской материи стало не вижно, а затем построить мосты – от дворца спорта к женской консультации, от бани и тюрьмы – к бассейну, выйдет вполне симпатичненько. Приемлемо глазу.

Да-да и мосты эти, разумеется, обязательно должны быть хрустальны.

Locations of visitors to this page
Tags: АМЗ, Челябинск
Subscribe

Posts from This Journal “Челябинск” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments