paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Силуэты театрального прошлого: И.А. Всеволожский и его время". Воспоминания Владимира Погожева.

Главным результатом 18-летнего правления Ивана Всеволожского Дирекцией Императорских театров (1881-1899) было даже не создание феноменальных балетных феерий, вроде «Спящей красавицы», символа «золотого века русской сцены» (именно Всеволожский догадался заказывать балеты русским «оперным» композиторам), но фундаментальная театральная реформа, которой, собственно, мемуары Владимира Погожева (1851 – 1935) и посвящены.

Оба они, и Всеволожский и его многолетний заместитель Погожев, претворявший в жизнь намерения начальства, попали в театральный мир совершенно случайно – как талантливые любители. Однако, систематические преобразования, направленные на институализацию русской сцены, ими затеянную, как можно судить по этим воспоминаниям, создали русский театр, и структурно и инфраструктурно, в том виде, в каком мы его теперь знаем.

До прихода Всеволожского работа оперных, балетных и драматических труп в Москве и в Петербурге росла органическим путем, как бог на душу положит. Стихийным и практически безнадзорным культурным наростом, развивающимся внутри неотрефлексированного процесса. Новые чиновники внимательно изучили то, что было и начали методично, шаг за шагом, преобразовывать материальную, репертуарную, а так же человеческую (кадровую) базу важнейших столичных трупп во что-то принципиально новое, «современное».

Погожев, до этого бывший гвардейцем Семеновского полка, после поступления на должность, вник в особенности отечественного закулисья, его материальной базы, работы цехов (бутафорского, пошивочного, осветительского), во взаимоотношения с пожарными и кассирами, и со структурой заполнения зрительного зала, и в гигиеническую запущенность как гримёрок, так и зрительской части. После чего составил проект, одобренный «на самом верху» в Зимнем дворце. Так по нему и жили дальше, меняя тарифы оплаты музыкантам и актерам, покупая и осваивая новые помещения (склады для декораций), а старые (на нынешней улице России) приводя в порядок. Пока начальство очередной раз не поменялось, преобразования торпедировали на полпути, а вчерашние звезды (типа Петипа) впали в немилость и умаление.

Однако, начиналась реформа бодро. Преобразований было великое множество (от закрытия Большого театра в Спб, здание которого передали консерватории, а нового, на Марсовом поле, так и не построили – вплоть до насыщения репертуара русскими сочинениями), поэтому скрупулезный и слегка суховатый Погожев многие главы своего сочинения (планировалось 15, но автор успел сделать только 11, сочинение обрывается в самом начале 12-ой главы «Памятное в эпоху 1880-1900-х годов») организует в виде реестров. Из-за чего театральные, по сути и по букве, воспоминания начинают выглядеть «отчётом о проделанной работе».



Воспоминания о театре

Так, четвёртая глава называется «Усовершенствование монтировочной части», а третья и вовсе сухо (суше, кажется, уде и некуда) – «Преобразование административной и хозяйственной части». Делится она на подглавки, содержание которых легко становится понятным из заголовков.

«Строительная часть и ремонт», начинающаяся с перечня зданий и помещений, принадлежавших Дирекции в дореформенный период (в Питере тогда работало шесть трупп – три драматические, две оперные и одна балетная, существовавшие в пяти театрах, один из которых был наёмным; в Москве работало три труппы в двух театрах, Большом и Малом, для соединения которых в единый комплекс был построен подземный ход) или же приобретённых для осуществления реформ. «Отопление театров и зданий». «Освещение», постоянно находившееся под угрозой пожара, так как закулисье было тесным и антисанитарным, а монтировщики не всегда компетентными. Да и, к тому же, пьющими. Поэтому дальше Погожев пишет о «Водоснабжении и пожарной безопасности». Затем о «Содержании чистоты в театрах». «Полицейский порядок в театрах». «Санитарное дело в театральной Дирекции». «Перевозочная часть». И, наконец, «Билетная касса театров», преобразования в которой должны быть лишить барышников левых доходов.

Для этого, впервые в России, по примеру Берлина, Всеволожский предложил ввести предварительную запись на билеты по почте. Из-за чего по всему Питеру развесили специальные белые почтовые ящики, в которые можно было опускать письма заказов, наняли целый штат счётчиц. Инициатива быстро обрела популярность, но через год ящики сняли, так как лобби перекупщиков, лишившихся барышей, эту инициативу смогло, таки, похерить.

Дальше Погожев переходит к рассказу о чиновниках, с которыми он работал, затем говорит о драматургах и композиторах, художниках и монтировщиках. После чего несколько глав описывает лучших или же наиболее специфических актёров того времени, точно так же разложенных Погожевым по жанрам. Отдельно драматические актёры (ряд мужчин и ряд женщин), отдельно оперные, отдельно балетные. Немного про Островского, Чайковского и Петипа. Про Григоровича и Ермолову (Погожев признаёт, что в Москве, где он будет несколько лет работать после того, как Всеволожского сменит Теляковский, актрисы интереснее и эффектнее питерских, взять ту же Ермолову – Савина с ней ни в какое сравнение не идёт!), Направника и Гнедича, Кюи и Римского-Корсакова (единственного, кто не выбивал из Дирекции свои гонорары).

Большинство фамилий, разумеется, ничего современному уху не говорит, хотя, понятное дело, что в эпоху Александра III персоны, описываемые предельно корректным Погожевым, блистали звёздами первой величины. Косте Львову эти воспоминания, которые автор записывал уже перед самой смертью (оттого и не закончил), в Казахстане, куда был сослан после убийства Кирова как чуждый элемент, показались сухими и скучными. Тем более, что Погожев возвращается к событиям полувековой давности, будучи жителем совершенно иной планеты. В начале незаконченной последней главы, он неожиданно отступает от магистрального нарратива, чтобы, впрочем весьма обоснованно, оплакать собственную участь.

«Не зависящие от меня досадные обстоятельства судьбы надолго и на далёкое расстояние разлучили меня с моим личным скромным архивом. Архив заключает в себе ценные и достаточные данные даже для подробной истории рассматриваемого двадцатилетия. В него входят черновики и копии моих докладов по существенным вопросам деятельности Дирекции и решений по ним, разной деловой переписки и полное собрание за все годы журналов и распоряжений по петербургским и московским театрам. Архив этот находится на хранении в архиве Дома ветеранов сцены на Петровском острове. За невозможностью при настоящих обстоятельствах пользоваться сказанными документами я поневоле должен ограничить настоящий труд лишь теми материалами, которые сберёг. Ни за полноту, ни за точность дат, ни за точную последовательность событий я не могу ручаться. А потому и в данной главе, как и при очерке личного состава, я применяю перечневую систему, по возможности с соблюдением исторического порядка в описываемых явлениях…»

Через пару страниц воспоминания обрываются. Возможно, оттого, как раз, что Погожеву сложно было вспомнить ситуации, бывшие 50 лет назад. В этом обюрократизированном языке, постоянно, впрочем, прорывающемся изящными стилистическими конструкциями, корчится драма человека, покорёженного историей, несмотря на все былые заслуги. Впрочем, кто такой Погожев, в сравнении с великими деятелями культуры или генералами, которых при Сталине тоже не пощадили. А тут, ну, подумаешь деятель императорской дирекции, можно и пощадить, сослав в Казахстан. Театры, говорите? Какую-такую «Спящую красавицу» помогали осуществлять? Буржуазной безвкусице потрафляли? Самодержавие обслуживали?

О сослуживцах и начальниках, высшем свете и низшем составе (вплоть до самой распоследней какой-нибудь модистки) Владимир Погожев пишет ровными, уважительными интонациями, не сильно клеймя интриганов и особенных дебоширов, время-то прошлое. Самый эмоциональный спич он позволяет лишь в сторону новой когорты режиссёров, позволяющих себе глумиться на сцене.Публикатор воспоминаний, Аркадий Ипполитов, находит символичным, что дебют Всеволода Мейерхольда на театре совпал с финалом деятельности Владимира Погожева в императорской Дирекции – автор мемуаров был, во всех смыслах, человеком старорежимным <дирижёров он, по прежнему, называет капельмейстерами> и радикального изменения театральной планиды, ставшей отныне добычей режиссёрской профессии не понимал и не одобрял.

«С лёгкой руки немецких новаторов функции режиссёра значительно расширены. Режиссёра-администратора сделали творцом спектакля. Художественная индивидуальность актёра затушёвана, а иногда, по примеру Мейерхольда, искажено творчество самого автора. Дальнейшее развитие режиссёрства в этом направлении – опасный путь. Им создаётся противоречащее здравому смыслу разрастание небывалого класса фокусников, специально сценических паразитов с большими аппетитами. Были попытки приравнивать работу режиссёра сцены к таковой же капельмейстера оркестра. Капельмейстер указывает по своим индивидуальным взглядам, ритм, темп и нюансы силы. Проявление в оркестре индивидуальности отдельных музыкантов и самостоятельное творчество каждого привело бы к какофонии. Не так на сцене. Индивидуальность умелого талантливого исполнителя-актёра создаёт интерес и успех пьесы и спектакля. Стеснение такой индивидуальности может оказаться оскоплением творчества создателя произведения.
Приведённые строки многими будут, может быть, признаны ересью Но они отражают добросовестное мнение человека с долгим опытом в театральном деле, и я считаю неуместным это мнение укрывать
…»

Я-то читал и оторваться не мог. Через разницу взглядов на режиссуру или на более уже не существующую структуру московских и петербургских театров, внезапно возникает, накатывает ощущение, что проникаешь в какую-то карамельно-даггеротипную реальность, в подслеповатую, бархатно-запылённую атмосферу позапрошлого века. При том, что Погожев не рисует картин и не создаёт объёмных портретов, как это водится в «обычных» театральных (да каких угодно) воспоминаниях. У Погожева нет даже особенно причинно-следственных цепочек, из которых обычно возникает сюжет, позволяющий за собой следить. Отрывки, посвящённые людям коротки и обрывочны, сгруппированы по «темам» и не продолжаются друг в друге. Профессионал Погожев берёт иным – конкретикой незримого театрального дела, тщательной прорисовкой театральных механизмов (внутренних ли, общественных), в которых, вероятно, он понимал больше, чем в людях. Именно это (плюс, конечно, вовлечённость в постановку выдающихся спектаклей) делает суховатые и, вроде бы, лишённые блеска мемуары такими интересными.

Ещё один штришок. Аркадий Ипполитов издал бумаги Погожева, сопровождаемые статьями Вадима Гаевского и Ольги Барковец, брошюркой приложения к каталогу выставки карикатур Ивана Всеволожского, которые Погожев сохранил даже в Казахстане. Много чего он утратил и утерял, а вот карикатуры (полторы, что ли, сотни), которые Всеволожский рисовал на отдыхе и на рабочих заседаниях, остались. Они эффектные и смешные. Крайне стильные, а экспликации к ним, с расшифровками сюжетов, подтекстов, аллюзий и реминисценций, способны составить отдельную книгу.

Выставили эти рисунки в Хлебном доме Царицынского музея-заповедника, поэтому книжка воспоминаний Погожева продаётся лишь там, в подвальном магазинчике, среди вееров и магнитиков. Думаю, нигде в другом месте она не продаётся и продаваться не будет.

Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments