paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Львовский Музей сакральной барочной скульптуры "Творчество Иоанна Георга Пинзеля"

Первым делом в Киеве идёшь куда? Правильно, в Пинчук-Центр, главную выставочную площадку (экспозиция в Киевском музее русского искусства и, тем более, в Киевском музее западного искусства особенно не меняется, новостей там не словишь) города. А если у Пинчука выставки нет, культурная программа оказывается выполненной. Остаётся гулять, пить каву, есть мороженное.

Между тем, Киев же вполне себе туристический центр, набитый приезжими, востребованный. Паломники толпятся в Лавру и в монастыри, бьют поклоны в церквях и костёлах: киевский туризм – паломнический, религиозный, насыщающий жизнью именно эту часть историко-культурного спектра. Музеи стоят пустыми, заброшенными – блики и тени микшируют изображения старинных картин, паркет рассыхается, охранник зевает. Внутри Михайловского монастыря, куда я зашёл по дороге к Софии, бурлит нешуточная активность. Причем, как гостевая, так и местная: послушник, стоя на коленях, разравнивает дёрн газона.

Неслучайно, что самые ценные для меня объекты в Киеве - те, где искусство сочетается с верой: Кирилловская церковь, расписанная Врубелем или же, разумеется, Владимирский собор. Но это не правила, скорее, исключения. Пунктумы, а не пунктики. Жизнь шевелится не всюду, но там, где людям нужно, важно. Сравнение церквей и музеев сильно бьёт по глазам. Не в пользу, кстати, «традиционных форм консервации и сохранения» – это искусство (то, как обычно его понимают) в Киеве отделено от народа и превращено в обряд, но не религия. Зыбкое и ускользаемое, хотя и настаивающее на своём постоянном присутствии, а не отверделый, конечный культурный продукт, предъявляемый весь сразу, целиком и полностью.

Этот момент, бросившийся мне в глаза, говорит о специфике и особенностях украинской культуры больше, чем сотни статей и публикаций. Пожалуй, в этом и заключён главный нерв нынешней поездки – если раньше замечал, в основном, схожесть, слипающуюся до полного неразличения, то теперь видишь нарастающие отличия. Мы расходимся, отдаляемся друг от друга всё дальше и дальше. Медленно, но верно.



Скульптуры И. Пинзеля в картинной галерее

В Львове эти зримые противоречия снимаются – более традиционным (классическим, классицистическим) бытованием культуры, играющей в маленький Запад, другой плотностью ландшафта, иными запросами туриндустрии, определяющей городской быт (и городское самосознание): Львов легко примеривает на себя заёмный корсет из того, как оно должно быть. При всей своей особости, Львову важно не выделяться из ряда мест, раскинувшихся между готикой, барокко и модерном. Здесь важно построить внутреннее потребительское разнообразие, позволяющее составлять многодневные (три дня – это уже многодневно) программы, чередующие музейные аттракционы с заведейными.

На этой палитре должно быть много красок (готика, барокко, ар-нуво, католицизм, греко-католицизм, православие, etc) и оттенков, а фундаментальные высказывания (национальный музей, исторический музей, картинная галерея) соседствуют с инфраструктурными фейками (странно, что пока в городе нет музея эротики, хотя музей шоколада уже в наличии).

Апофеоз такого смешения возникает в Музее сакральной барочной скульптуры «Творчество Иоанна Георга Пинзеля», ещё при большевиках (в 1978 году) открытого в здании костёла кларисок на Мытной площади, наискосок от «Кумпеля», одного из лучших львовских ресторанов, и напротив стен Арсенала. Видимо, ходят сюда не очень хорошо, несмотря на то, что Музей сакральной скульптуры барокко есть во всех путеводителях и расположен весьма удобно, хотя уже вне исторического центра, слегка на особицу – там, где заканчивают кучковаться средневековые улички да отдельные ренессансные дома, и начинается "новый город" модерна и модернизма. Дни, пока мы бродили по Львову, костёл кларисок был закрыт, пока однажды я не решил достучаться до охранника и не дать ему гривен.

Выставочные фальшь-стены отделяют пространство центрального нефа от покрытых росписью стен. Фрески здесь роскошные, всё как мы любим – с мнимым искривлением потолка, обманчиво пропорциональной рисованной архитектурой, кремово-пастельными небесами в которых кипят желто-розовые облака с редкими (без какой бы то ни было суеты) важно рассаженными святыми в бордовых и лиловых одеяниях.

Из всех росписей барочных ансамблей Львова, что мне удалось увидеть в этот приезд (в Кафедральном соборе он самый упорядоченный, разделённый на страты; в Римско-католической церкви архангела Михаила – он самый стихийно закрученный, синий, практически василисковый по краям; в костёле Святого Андрея бернардинского монастыря на Соборной площади – самый сложно организованный, активно интровертный, сворачивающийся, с песочного цвета прорехой в самом центре; в Гарнизонном храме апостолов Петра и Павла – самый выпуклый (линзой) и, что ли, формальный, видимо, самый поздний из всех?) фрески в костёле кларисок наиболее нежные, слегка, что ли, смытые. Как промытые. И прекрасные именно этой своей уязвимостью, превратившейся в незаконченность. В недооформленность.

Ближе всего к ним – комплекс росписей в Церкви Св. Иосифа, стоящей напротив Подгорецкого замка в Бродовском районе. Так как построена она в форме высокой ротонды, большой протяжённости для разворачивания облачных битв в куполе нет – росписи здесь стекают по стенам, имея явно функциональный, декоративно-служебный характер. Состоят они, в основном, из орнаментов и гротесков с условными архитектурными деталями – лиловыми колонами и картушами, жёлто-золотыми парковыми вазами, стоящими на фоне фиолетовых небес, с мнимыми балюстрадами и нарисованными фризами, в круг которых вплетены ангелы с гирляндами. Подгорецкая церковь заброшена, фрески её линяют, становясь всё бледнее и податливее. Они не настаивают на себе, не выставляют складки и сгибы (их нет) как стигматы, но, таков летний ситец на платьях, радуют душеподъёмной лёгкостью, устремляющейся вверх.

Так и росписи в музее Пинзеля, заставленные выгородками, врываются в центр, где и располагаются, как на пикнике в своём стихийном 3-D. Простор их поляны ограничен затейливыми сводами, гирляндами, рамами и небесным бордюром, ещё сильнее сокращающим полезную площадь живописного промелька с тщательно организованным хаосом облаков, похожих на отдельные участки суши. На острова. Ангелам и святым вольготно раскинуться там в манерных позах, рифмующихся со скульптурами Иоанна Георга Пинзеля из экспозиции внизу.

Всю свою жизнь (био есть в Википедии) Пинзель оформлял костёлы и соборы, фасады и алтари, нефы и капеллы. Теперь его трансформеров извлекли из контекста и поставили, точно на паперти, вне родных изысков. Теперь ничто не отвлекает от их собственных ликов и поз, идеально иллюстрирующих Делёза. Поэтому зрачок перестаёт метаться и начинает стекать внутри центростремительного движения складок деревянных фигур из липы (сохранились лучше) и песчаника (стёрты, как и положено мученикам фасадных групп).
Впрочем, есть в музее и гипсовые модели (выглядят хуже всех), возле одной из них, явно отсылающей к Афине с копьём (та, что «спорит» с Марсием) работы Мирона, я и решил, что Пинзель даже затейливее, чем это мне показалось раньше.

Раньше – это в Львовской галерее искусств, где скульптурам Пинзеля выделено два последних зала. Там, кстати, подвешены лучшие его работы – именно те, что отреставрировали и возили в 2012-м в Лувр, поэтому чтобы получить представление о творчестве «украинского Микеланджело» в костёл кларисок можно и не ходить. Тем более, что «сакральной скульптуры» полно и на улицах. Точней, на фасадах соборов и внутри их начинки, хотя там они максимально удалены и, оттого предельно условны (особенно много таких позолоченных фигур под сводами Доминиканского собора, а самые экспрессивные святые фасада, Атанасий и Лев, работы Пинзеля, прямо «под дождём и снегом», стоят на греко-католическом кафедральном соборе Святого Юрия).

Эффект новизны возникает при взгляде в упор. Когда скульптуры, порхавшие под потолком, низведены на уровень глаз, где видны не только все трещинки, но и театральность, избыточность жестов, лиц, превращённых в актёрские маски – с густой, грубой пластикой, необходимой зрителю из последнего ряда партера. Это же почти театр НО, изображающий тела, раскинувшиеся как во время вечного сна и, оттого, лишённые логики и земного притяжения. Нэцкэ, разбухшие от многовекового стояния на коленях или же на одной ноге. Пинзель, разумеется, ваял их с учётом di sotto in su, резкого ракурса, взятого как бы с нижней точки зрения, искажающей пропорции таким образом, чтобы целостное восприятие возникало только при обзоре снизу вверх. Из-за чего теперешняя близость меняет пропорции просто в разы, делая это барокко совсем уже каким-то запредельно барочным. Окончательно ненатуральным, раздутым, атмосферно колючим. Ну, да, статичным сном.

Вытащенные из интерьеров и архитектурных шкатулок, фигуры Пинзеля намеренно укрупнены, что задаёт новый, совершенно иной формат впечатления. Я говорю это, в основном, после залов Львовской галереи искусств, нуждающейся в своих ярких специалитетах, а не об экспозиции самого Музея сакральной барочной скульптуры, где сегодня темно и, поэтому, атмосфера немного приближена к аутентичной. Но самого Пинзеля в костёле кларисок немного: чтобы создать полноценный музей, с коллекцией и экскурсиями, Борис Возницкий сослал сюда массу «сакральной живописи» и декора – стукового, каменного, деревянного, обрядового и интерьерного, добывая их, как полезные ископаемые. Благо, исторические слои позволяют – если деревянные боги из Пермской картинной галереи выглядят исключением из правил, вычищенных подчистую и скобками, обращёнными внутрь закончившейся истории, то львовский музей – неоформленная, пока ещё окончательно неоформившаяся планета, склад новонайденных потеряшек, извлечённых из времени, да и вообще из всего.

Но, как раз, именно это ощущение недомузея (возникающее, см. выше, уже из-за фресок) кажется самым ценным и важным – музеев много, а вот зачищенных от складок вневременных щелей почти не встречалось. Здесь, в Музее сакральной скульптуры, правда, есть ещё немного ренессансных украинских примитивов с необычной иконографией мёртвого Христа, которые и тянут весь экспозиционный локомотив в сторону традиционной культурной институции.

Судя по тому, что таких изображений здесь показана целая серия, мотив Иисуса, вытянутого горизонтально, лежащего на спине и, в пол оборота, развёрнутого к зрителю, был широко распространён у иконописцев львовской школы (да-да, именно в Музее Пинзеля я впервые встретил на этикетке такое словосочетание, придуманное Борисом Возницким для Пинзеля, её основателя). Все они сгруппированы отдельно от скульптурных обломков каким-то подводным течением внезапно вынесенные наружу. Борис Возницкий ставил на нём дополнительный выставочный акцент, явно ведь подутраченный после его гибели (сердечный приступ за рулём копейки).

Юлик рассказывал о бессребренике Возницком (даже иномаркой не обзавёлся, хотя создавал музей за музеем, открывал филиал за филиалом, ездил в экспедиции, сохранял замки, организовывая вокруг них заповедники) как об одном из главных делателей культурного ренессанса. Судя по состоянию львовской музеологии, она до сих пор не отошла от смерти Возницкого, застыв в немом вопрошании, примерно так же, как пинзелевский позолоченный святой Иоанн, кожа которого, со временем, порозовела до естественных телесных оттенков.
Всё подвисло и некому сказать Россия, Лета, Лорелея на уровне механического функционирования, включённого в реестр и туристический обиход (хотя, например, у Львовского музея искусств – крупнейшего художественного собрания Украины, как его характеризует Вики, нет своего официального сайта, по крайней мере, как ни искал, я его так и не нашёл): искусство опиум, а не сермяга, в отличие от процветающего «Кумпеля», где столик следует бронировать заранее.

Может быть, нагота свободы, о которой писал Хлебников, как раз и означает ароматы объединений нестойких и сиюминутных? Когда не нужно тащить в закрома сухие сухари культурного осадка, в надежде перезимовать суровые времена с полной чашей консервированных и условных (отвлечённых) впечатлений. Цветут каштаны и сирень, заваривается кава, пекутся ковбаски. У входа в театры (оперный им. Крушельницкой, драматический им. Украинки, молодёжный им. Курбаса, украинский драматический им. Заньковецкой, а ещё кукольный в бывшей бирже, а ещё молодёжный, плюс какой-то духовный) не пасутся стада – в них сегодня прохладно, под сенью - тень: даже пассивное восприятие требует усилий и хоть какой-нибудь прагмы. Утоления не ритуала, но реального голода.

Фланёры не пишут текстов, они осуществляют себя в спектакле сиюминутного существования, будто бы и не требующего особенной артикуляции. Тем более, после поголовной увлечённости фотографированием, делающим зрачок стеклянным. Птичьим практически. А тут ещё интернет – то же самое фланёрство, но уже не в пространственной, а временной плоскости. С постоянным потреблением чужого контента, совсем как во время прогулок с разглядыванием фасадов и складок городского хозяйства, совсем не тобой сложенных. Слаженных.
Значит ли это, что логоцентризм и всё, что я так люблю, чем живу, проявление тюрьмы, духа или народов?

Locations of visitors to this page
Tags: Украина, музеи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments