paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Пасха во Львове. Возле Всенощной

Львов копирует туристическую повадку европейских средневековых городов, маскирует этим своё равнодушие и своё отличие от других. Из этого маскарада нужно вычесть ещё «исторический дух» и «политику», чтобы получить сухой остаток. Или, хотя бы, к нему приблизиться. Вот всё время же взвешиваешь: с одной стороны, с другой стороны…

Дождь. Постоянные воздушные ямы качают, как волна морская. И далеко от нас родной очаг. Брусчатка выполняет роль палубы – под дождём она блестит как надраенная. Ну, а отличия (или же центровую мякотку Львова) можно замерить всё той же Пасхой: огромные ворота (гейты) храмов и церквей открыты беззубым зевом; внутри поблескивает и шуршит темнота. Струится складками. Расползается по углам.

Местный синкретизм устроен сложнее и проще, чем в европах: если искусство вторично, то глазу не за что зацепиться даже внутри барочной шкатулки. Так и плаваешь зрачком в вышине, точно следишь за траекториями воздушных гимнастов.

Осторожное барокко. Выцветшее, линялое. Выхолощенная готика. Архитектура вполне способна передавать спиритуальность, однако, воздействует она гораздо сложнее живописи или театра, тут уже не один секрет знать надо. И даже не два. Или же иметь чрезмерно подвижную психику. Темечко, размякшее от вдохновения.

Церковь не духа, но плоти. Увядшей и окаменелой, постылой (тут же холодно всё время: даже в Венеции такой промозглости не наблюдалось) – от каменной кладки тянет как от сказки Андерсена про девочку со спичками.
Да. Интровертное Рождество во Львове легче представить, чем экстравертную Пасху.



Первый день Львова

Но всё это внешнее. Главное, всё-таки, память. В том числе о предыдущих воплощениях. О школьной поездке, описанной в романе «Красная точка» и о поездке лет пять назад. Таких разных, как три времени года (написать об этом отдельно) вояжах, особой связи или любви между городом и человеком не устанавливающих. Оттого, каждый раз, попадаешь сюда, точно в кино.

Тут вот что: город как экзистенциальный роман. Впрочем, любой город похож на картинку с полей книг Сартра или Камю (не какого-то конкретного текста, но общеоблака главного смысла), чьи страницы выцвели и пожелтели, пахнут библиотечной плесенью, сладостью и табачным дымом (если библиотека – курильщика).

Иллюстрации выцвели и пожухли, съежившись до чёрно-белых контуров, где безнадёги больше, чем сюжета и смысла. Событий во Львове и внутри Львова – не маленькую повесть, но как же легко она натягивается на романный подрамник! Даже если совсем не касаться политики, которая – зло похуже водки.

Лена сказала, что в львовских записях я нагоняю слишком много пафоса. Наверное, следует добавить немного доброго юмора. Афиши выставки «Путин хуйло»или «Майн кампф» по-немецки на книжном развале возле памятника первопечатнику. Портреты Бандеры в сувенирной лавке на площади Рынок. Московскую колбасу из москаликов. Портреты небесной сотни в храме Петра и Павла – стенды и стенды с фотографиями, окруженные поминальными свечами, когда страшно смотреть на эти молодые, убитые лица.

Выйдешь наружу, вокруг всё цветет и пахнет: сирень, каштаны, яблони. Все в белом, светлом, чистом. Может быть, именно поэтому кажется, что зима ещё не ушла, но дышит, сквозь тучи и камни. Как если Львов – северный город (точно так же, как снежны симфонии Бетховена, например).

Я сижу у открытого окна на Краковской улице. Слушаю Всенощную по трансляции, выведенной вовне. Пение и перезвоны смешиваются с естественными городскими шумами. Доходят до меня вместе с шорохами шин и клаксонами. Только что недалеко проехал трамвай. Прошла компания девчат.

Два дня подряд наблюдал, как люди выстраивались в очереди, терпеливо стояли, чтобы попасть в Храм. Сегодня они стояли полукругом, освещая куличи и яйца, уложенные в специальные плетеные корзинки, накрытые вышитыми салфетками. Десятки, если не сотни таких корзинок несут по городу торжественные люди. Эта общность рассеяна, но она существует.

Вне <любой> теплой социальной цепочки (везде чужаком) тяжело и холодно, как не кутайся в шарф, в плащ. То, что хорошо в экзистенциальном романе, половинит жизнь, высасывает из неё воздух. Насыщает трезвостью и морозом, чёрствою мерзлотой.

Этот город, как по мановению андерсеновской сказки, возник миражом в пустыне, точно вырезанный откуда-то из иллюстрированного журнала, вырванный с корнем и мясом, начинается так же внезапно, как и заканчивается. Как любая, извне привнесённая данность, он никуда не ведёт и никуда не приводит. Трамвайные рельсы текли и текли по брусчатке, затем, ближе к окраинам, переходящей в холмы, холмы, повисли в пустоте как трамвайные дуги, сорвавшиеся с проводов. И точно – мираж, умышленный город, почти Петербург (чемпион умышленности), но только без воды. Реку здесь спрятали под землю, она и течёт внутри города в полной темноте как чернила. Или чёрная кровь.

Вечная сырость пахнет смертью.

Locations of visitors to this page
Tags: Украина
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments