paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Доктор Гааз", премьера оперы А. Сергунина на слова Л. Улицкой. Дирижёр В. Кирьянов. "Геликон-опера"

Это, конечно, интеллектуальная драма с хорошей музыкой – умный спектакль, оставляющий терпкое послевкусие традиционной почти (новации здесь не внешние, но внутренние, содержательные и не слишком броские) постановки. В либретто оперы Людмилой Улицкой зашито важное противоречие, которое композитор Алексей Сергунин решает особенностями музыки. Наблюдать за состязанием литературной основы и партитуры – отдельное удовольствие.

Автор слов закладывает в сюжет оперы-коллажа важные гуманистические послания об актуальных гуманитарных проблемах. Судьбы России и отдельных людей, взятых крупным планом на фоне раненного симфонического моря, нужны здесь, например, для того, чтобы показать «милость к падшим», оттенённую традиционным российским беззаконием и равнодушием сытых людей, которых нужно заставить жертвовать деньги на улучшение жизни заключённых. Так, в одной из самых эффектных сцен постановки, светское общество, прогуливаясь вокруг оркестра, расшвыривает медяки горстями, а Гааз ползает по авансцене, собирая копейки в мешочек.

Биография доктора и возможности жанра необходимы соавторам для проговаривания важных публицистических тем. Но как же, каким способом, можно говорить сегодня «по чесноку» о самом главном? Да ещё находясь внутри принципиально условной, демонстративно отвлечённой оперы, пытающейся превратить любой серьёз в вампуку? Только музыкой, адекватной замыслу и подхватывающей авторский пафос. Хорошо, что Сергунин и Улицкая, судя по всему, работали рука об руку, сочинив музыкально-драматический коллаж (на сайте театра он назван «оперой-альбомом»), постоянно мешающий дискурсы и стили. Микширующий их даже в пределах одной музыкальной или сценической мизансцены, в рамках одной партии или речитатива, переходя от одного оперного стереотипа к другому, чтобы тут же опрокинуть их в зал с противоположным семиотическим смыслом - совсем как в "Детях Розенталя" Леонида Десятникова и Владимира Сорокина. Или же, напротив, закрепить их в пазах с помощью хора.

Изменчивость и нервная подвижность партитуры, жонглирующей жанрами и «общими местами», с одной стороны, задаёт определённую дистанцию (и каждый уже сам решает насколько он серьёзно вовлекается в общественно-политический контекст сочинения или же ограничивается лишь «игровым» слоем), а, с другой, максимально ускоряет сценическое действие и развитие характеров. Демонстрируя, например, скачки эволюции главного героя: то, как пропитываясь спецификой жизни "на миру", из отдельно стоящего, заезжего чужака, доктор Гааз превращается в местного юродивого, более неотделимого от сокровенной хляби. Сюрреализм русской жизни, вплотную окруживший немца, постоянно возрастает и, кажется, сводит его с ума (по здравому размышлению полностью отдавать себя в этой стране филантропии едва ли возможно) регулярной сменой парадигм – меланхоличной личной, кадрильной великосветской, карнавально-кандальной, каждой из которых Сергунин находит особый музыкально-ритмический ключ.

Вот доктор Гааз поёт о геморрое и алкоголизме с надрывными мелодраматическими интонациями, явно окликающими «Евгения Онегина», чтобы тут же перейти к прокофьевским сарказмам, вскипающим, будто бы в скобках, язвительной медью. Всё это, в свою очередь, накладывается на минималистские повторяющиеся периоды. Они расходятся по оркестру точно кругами, позволяя партиям раскачиваться в стилистически разные стороны. Впадая то в модернизм, то в постмодерн. То в барокко, то в осторожно скользящий, стелющийся по зрительному залу, авангард. То в распев, а то и в регтайм.

Традиционные русские оперы основаны на обработке народных песен, у Сергунина же таким формальным костяком становится городской музыкальный фольклор, сиротские песни («…и никто не узнает, где могилка моя…»), жестокий романс, шансон. «Чёрный ворон, я не твой» продолжается вариантом песни «товарищ Сталин, вы большой учёный», обращённой в отстранённый зонг для того, чтобы показать, что вся Россия – наш сад и наша тюрьма, вне зависимости от того, какое на дворе тысячелетье. Это доктор Гааз, собственной судьбой заткнувший брешь в недостатках общественного строя, кончается в финале (короток век человеческий), а вот хор русской песни не задушишь, не убъёшь: стон, что у нас песней зовётся, будет вечен, вне зависимости от формаций.






«Доктор Гааз» - весьма подробное (хотя и, разумеется, символически обобщённое) жизнеописание (то есть, история) конкретного лекаря и филантропа, пытавшегося облегчить участь русских заключенных. Аккуратно одетый немец и совсем сторонний человек, он прибывает в Россию, чтобы тут же столкнуться с тюремным конвоем, идущим по периметру зала по подмосткам, окружающим оркестр (режиссер Денис Азаров, сценография Дмитрий Горбас). Сцена «Шереметьевского зала», предназначенного для камерных постановок, мала. Оркестр вновь, как это было во времена арбатского кочевья «Геликон-оперы» сидит посредине пространства, окруженного небольшим амфитеатром и создаёт проблемы акустике.

Коллективные проходы хора по мосткам чередуются с локальными мизансценами авансцены, украшенной не только декорацией с окнами, раскрывающимися в «частный» или «тюремный» мир, но и постоянными видеопроекциями. Такая сценическая многослойность, попеременно рассказывающая то историю конкретного доктора, то обобщающая видения «русского мира» в кандалах, продолжает многоуровневую партитуру Сергунина, прекрасно сшитую из разных фрагментов, скреплённых минималистскими повторами.

Вначале доктор ещё совсем внешен коллективному русскому телу (первая сцена заканчивается тем, что соколики в рванине тащат у него из кармана кошелёк), но постепенно проникаясь сочувствием к «поражённым в правах», Гааз становится всё более и более русским человеком: чем жестче и свирепее реальность вокруг, тем интонации его жалостливее и неприкаянней. Тем изощрённее и быстротечнее сергунинские загибы и переходы, впадающие то в лепет, то в скрежет.

Известно ведь, что реальный выдающийся клиницист Фридрих-Иосиф (по-русски Федор Петрович) Гааз поначалу обслуживал «состоятельную московскую верхушку», сильно на этом разбогатев. Пять домов и фабрику Гааз спустил на помощь заключенным и в облегчение всей (!) пенитенциарной системы Российской империи: в фойе «Гиликон-оперы» развернута большая выставка посвящённая жизни и деятельности Федора Петровича. По экспозиции и по серьёзной работе всех цехов, видно, насколько этот проект важен театру, заинтересованному в актуальных сочинениях. И для расширении репертуара и для возможности прямого высказывания по глобальным вопросам нынешнего миропорядка.

Тактичный, мелодичный модернизм Сергунина, эффектно совместившего выступления протагонистов с «разливанным морем» коллективной телесности, превращают «Доктора Гааза» в локальный инвариант «Войны и мира». Где бытовые сцены частного существования смываются волнами «большой истории», противостоящей индивидуальной жизни. Сольные партии и дуэты растворяются в колыхании оркестрового бессознательного – густого, тревожного. Безнадёжного. Биография Фёдора Петровича Гааза, работавшего с заключёнными, делает «военные главы» этой скоротечной эпопеи отчётливо криминальными. Нынешнему «русскому миру» надо бояться не внешних Наполеонов, но внутренних. Тем более, что одного доктора Гааза на всю огромную страну не хватит. Не хватило. Да и откуда ему сегодня взяться, скромному праведнику, умеющему договариваться с попами и с разбойниками, с губернаторами и графинями, да, при этом, ещё и не кликуше? Разве что в опере - самом условном и отвлечёном жанре.


Tags: опера
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments