paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

7-ая Глазунова, 10-ая Шостаковича, РНО. Дирижёр Михаил Плетнёв. КЗЧ

Седьмая Глазунова написана примерно тогда же, когда и Первая Малера, они похожи натурфилософским духом, не зря за симфонией Глазунова закрепилось название «Пасторальная». Её можно было бы вполне назвать «пейзажной», если бы в слушательском сознании совсем рядом не существовали более наглядные звуковые ландшафты. У Рахманинова или того же Малера, на фоне которого глазуновская живопись, несмотря на все отголоски русского народного мелоса, звучит более абстрактно; уже не как нечто материальное, но, скорее, портретами состояний.

РНО и Плетнёв подают Седьмую именно как точку встречи и расхождения с начальным Малером, целиком устремлённым, разомкнутым в музыкальное будущее. Глазунов же, всё-таки, излишне академический эпилог большой и разнообразной традиции. Этакое послесловие, оперирующее семиотическими структурами уже даже не второго, но третьего-четвёртого уровня, когда внутри постоянно эволюционирующего языка возникают дополнительные настройки и достройки. Так, уверенный в себе профи, заканчивая одно сочинение, тут же пересаживается в другое, для того, чтобы продолжить движение внутри собственного изменения, которое только одно и кажется ему важным. Чтобы договорить технологические частности.

А все внешние проявления («русского стиля» и/или исторической эклектики, свойственной нарождающемуся декадансу) оказываются уже несущественными. Гораздо важнее срифмоваться с Малером, то есть выдать на гора фундаментального медиума – симфонию как таковую, когда неважно кем она написана, так как говорим «Малер», а подразумеваем «симфоническое искусство» по определению, симфонический жанр в самом что ни на есть зените. Малер уже давно является единицей измерения симфонии, из-за чего Глазунова интересно измерить или проверить именно Малером. Это как взять с библиотечной полки еще один запылённый том и смахнуть с переплёта пыль.

Кстати, многие концерты Плетнёва (в этом он чем-то напоминает Светланова) вполне хочется назвать «библиотечными». Ну, да, не зря эти серии обозначают «абонементами». В нынешнем абонементе Глазунов, которого РНО играет регулярно, дышит в затылок французскому Малеру с Фестиваля Ростроповича. Правда, против венского классика, глазуновские нарративы прямее и, что ли, разглаженнее, традиционнее, и, следовательно, декоративнее. Без амплитуд и непредсказуемых заскоков, даже если слушаешь сочинение в первый раз.

Очередной раз замечаю (значит, дело всё-таки в персональном восприятии), как погода совпадает не только с политикой, идеально иллюстрируя то, что происходит в общественной жизни, но и со звучанием оркестра, давшего в Седьмой отчётливо прогретую густоту смычковой тяги. Это когда виолончели с контрабасами оставляют в воздухе ощутимый, почти материализованный, «санный след», отстающий от основного симфонического хода на доли секунды.

Тепло стоит в Москве лишь второй день подряд, воздух прогрет неровно, в нём еще отдельно сосуществуют миазмы мёрзлой земли, залетные остаточные явления «злой зимы» в виде сквозняков и отрезков ветра, порезанного на лоскуты. Новая погода ещё не устоялась как следует в нынешних очертаниях, ещё не вошла в пазы, её немного колбасит, приплющивая послеполнолунием, скачками давления и надеждой на ласкаво просимо сугубо весеннее послевкусие.

У этой особенности восприятия, впрочем, есть одно важное следствие: если не только музыка, но и политика готовы подчиняться погодным условиям, значит, всё это – игры разума, органов чувств и запредельной человеческой субъективности, способной как завести в дебри, так и выбраться вместе с носителем наружу.



РНО и Плетнев дают Глазунова и Шостаковича

В Израиле сегодня хамсин, в Чердачинске – дождь, а у нас идёт концерт и все это толпится в голове постоянной сменой музыкальных мизансцен в Десятой у Шостаковича, который, конечно же, самый знаменитый ученик Глазунова, а ещё – наследник по прямой Густава Малера.

Хотя по накалу страстей и неизбывности трагизма его правильнее было бы сравнивать, всё-таки с Брукнером, как со следующей ступенью куда-то не туда – то ли вниз, то ли ввысь. Верующий Брукнер устремлялся, понятное дело, к небу, неверующий Шостакович жил внутри расколотого мира, в корчах менявшего не только кожу, но и внутренние очертания.

Проще всего сказать, что Десятая (ещё более безнадёжная дорога-дублёр Четвёртой и Восьмой, и, между прочим, Седьмой, поскольку Десятая, вроде как, тоже о "войне", постепенно догоняющей не только сознание, но и заполняющей остатками эха буквально весь организм) о давлении на человека мощных внешних сил. Ведь в длинных нечётных частях, первой и третьей, горизонтальные ландшафты одной, отдельно взятой личности (голос единицы тоньше писка), встречаются с мощью ощерившихся духовых, встающих на дыбы по всему музыкальному фронту. Схлёстываются с "ним" (то есть со "мной"). И тогда Плетнёв даёт «открытый звук», мелкодисперсной дрожью забирающий сознание целиком.

Что поделать, если слушатель любит форте, пробирающее до глубины. У Глазунова, кстати, форте мало, из-за чего слушанье Седьмой оказывается лишь интеллектуальным удовольствием. То, что «тихо», но, при этом, помножено на абстрактные маневры, и есть удовольствие для ума, а не для сердца, так как тогда восприятие загружено не целиком и остаётся возможность оценить структуру замысла. Композитора ли, ответственного за то или иное историческое время, или же дирижёра, отвечающего за конкретную интерпретацию конкретного исторического момента.

Нужно ведь, чтобы слушатель сказал: «Ну, да, это же про меня!». И добавил: «Я узнаю о чём эта музыка, я понимаю – она про мою жизнь, в которой тоже тянут-потянут и давят-подавят». Вот в Третьяковке на Крымском валу идёт ретроспектива Гелия Коржева, показывающего советскую цивилизацию как антропологическую катастрофу. Искусство Коржева тяжёлое и депрессивное, совершенно безвыходное. Закатное. Выходишь из лабиринта путанных выгородок, радуясь, что вновь оказался на воле, какой бы она не была сегодня.

Материал у Коржева и у Шостаковича примерно один и тот же, но насколько они разные, онтологически ограниченный Коржев и бесконечный Шостакович, чьи творения, кажется, выходят за рамки музыкальных жанров, когда уже невозможно измерять эти симфонии ни Малером, ни даже Брукнером. Ничем и никем, как самодостаточное явление природы.

Внешнее давление, калечащее и ломающее человека, оказывается здесь частным случаем и производной метаморфозы, происходящей со всем окружающем миром, в корчах его возникают зазоры и трещины, сквозь которые начинает просачиваться невозможное и невообразимое.

Плетнёв привычно инферналит по полной программе, констатируя появление незнакомого мира. Ещё непонятно, будет он лучше или хуже прежнего, пока очевидно, что в центре его ворочается уже не трагедии, но катастрофа, в любой момент готовая принять самые жуткие очертания. Это вам не Коржев, плавающий и выцветающий на поверхности, это тотальная интенция полного изменения привычных границ и очертаний (ну, да, как же - Сталин ведь помер), намеренно растянутая Шостаковичем примерно так же, как Вторая часть «Фауста».

Считается, что театральная труппа состоялась, если по ней легко расходится ролевой состав гоголевского «Ревизора». Десятая Шостаковича, с её обилием практически сольных партий для многих духовых (одной флейты здесь набирается почти на инструментальный концерт) идеально подходит замечательным музыкантам РНО, раз за разом совершающих обыкновенное чудо. Невозможно привыкнуть, но - да, привыкли уже. Едим как данность.
Брукнера и даже Вагнера вспоминаешь, кстати, именно из-за мощного духового замеса, передающего как депрессию конкретного смертного, выживающего под ударами слепой судьбы, так и муку всего этого невозможного, конченного и конечного мира, который ездит по одним красным колесом, по другим – серым, а по третьим – и вовсе чёрным.

То, как деловито и спокойно Плетнёв разделывается с партитурой, вводит в заблуждение. Минимум внешнего артистизма не даёт соизмерить масштабы творения и общий уровень моря, выходящего за привычные берега. Ну, концерт. Ну, играют. Хорошо играют. В финале, когда начинаются аплодисменты (и отдельные овации разным солирующим оркестрантам) вдруг, слегка запоздало, накатывает то, что копилось и аккумулировалось на протяжении все частей – трёх длинных и одной короткой, как промельк или взмах ножа. Накатывает и накрывает.

Можно много говорить о композиции (сам Шостакович дежурно осуждал себя за неё на постпремьерном обсуждении) или о смысле демонстративно картонного финала, оптимизм которого пришит белыми нитками в ожидании очевидных проработок, но лучше поскорее отстоять ещё по-зимнему длинную очередь в гардероб и, никому ни слова, выскользнуть на улицу.

Здесь в лицо ударяет тепло расцветающей бензиновой сакуры. Триумфальную площадь испоганили качелями и модными кафешками, павильоны которых светятся китайскими фонарями. КЗЧ, против БЗК, находящегося мимо сразу нескольких станций метро, до которых нужно долго идти, устроен удобно: можно сразу же спуститься на Маяковскую, чтобы побыстрей очутиться в квартире, где тихо и впечатление уже не расплещется. Не расползётся. Почему-то крайне важно довести впечатление от такого концерта в максимальной полноте. Не для этого текста, но для себя. Обычно я так и поступаю. Несмотря на то, что когда концерты удаются, уличное пространство проявляет интенцию к замкнутости. Как если, удерживая впечатление в себе, баюкая его, инкапсулируешься не только сам, притихший и сосредоточенный, но и мир вокруг тоже стихает.

Несмотря на музыкантов в подземном переходе, куда спускаешься, потому что, всё-таки, нужно пройтись, раздышаться, растянуть удовольствие: почему-то кажется, что сразу спуститься в метро означает предать впечатление от того, что только что слышал.
Несмотря на гром и скрежет электрички, шорох подошв и хлопанье двери, которую нужно закрыть за собой как можно скорее. Как можно плотнее.

Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, РНО, Шостакович, концерты, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments