paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Люка Дебарг на Фестивале Ростроповича. БЗК

Очень уж хотелось составить собственное представление о новом любимчике московской публики, вот и пошёл. Тем более, что в программе были объявлены баховская Токката c-moll, BWV 911, моцартовская Фантазия c-moll, KV 475, Баллада № 4 f-moll, op. 52 Шопена и Cоната h-moll, S.178 Листа, а, значит, обязательно будут бисы. И точно, Дебарг бисировал трижды, в том числе и Равелем, идеально подходящим для его своевольной манеры с плавающими маневрами. Известно же, что Дебарг любит переосмысливать заезженный репертуар, играя классику как в первый раз – делая паузы, ну и ускоряясь (или же, напротив, замедляясь) как бог на душу положит. Как если, типа, заигрался, вошёл во внутренний резонанс с собственным изложением: ноты, вроде все те же самые, а результат, на выходе, оригинальный. Незаёмный.

Стало понятно, отчего Валерий Афанасьев, на одном из своих недавних московских выступлений, так резко накинулся на Дебарга – в сущности, их метод почти одинаков. Однако, Афанасьев – "первопроходец" и модернист, решающий каждую отдельную фортепианную мизансцену на особицу, тогда как Дебарг – романтик, охватывающий исполняемый опус целиком и сразу, как единую, законченную вещь, увиденную не изнутри, но точно со стороны. С дистанции. Когда акценты и переломы композиционного хребта происходят не по каждой отдельной косточке, но волнообразно, исходя из общей картины всей вещи.

Именно так Дебарг исполнил два первых опуса. Бах и Моцарт вышли у него отчаянно романтичными, то есть, выведенными из окружения конкретного исторического контекста в сторону общекультурного безвременья, некой обобщённой ноосферы, где обитает вполне себе ощутимая духовность (душевность), оставляющая пыльцу на пальцах.

Чем ближе к нынешним временам, тем больше свободы, тем шире маневр. Шопена Дебарг играл как родного, уже изнутри поляны, им и закончил первое отделение, а во втором, где числилась только одна листовская Соната, он выдал афанасьевскую деконструкцию уже по полной программе – со всеми избыточными рубато и разъятием живой, колосящейся ткани на отдельные фрагменты и эпизоды. Из-за чего знакомый всем Лист превратился в «Угадай мелодию».

Зал, разумеется, неистовствовал, имел такое право. Дебарг предложил слушателям весьма простую интеллектуальную игру, сочетая будто бы не сочетаемое: соединив в Листе будто бы «головоломную деконструкцию» с наплывами «неконтролируемых чувств», подслащённых карамельной слюной не снимаемой педали. Когда отдельные ноты плавают и тают внутри облака гудящего сиропа, взбалтываясь и смешиваясь.

Чувств было больше, деконструкции меньше. Из-за чего каждый мог и помечтать, и помолчать, наблюдая за препарированием классики с отделением мяса от костей.



Люка Дебарг на фестивале Ростроповича

То, что делают Афанасьев и Дебарг можно назвать возгонкой субъективности или принудительной эмансипацией – когда исполнитель выходит на первый план, из интерпретатора превращаясь в соавтора, транскриптора транскрипции. И оттого, что исполнитель – тоже человек, и потому, что слушателю сложно ковыряться в оттенках, вот ему и нужно "попытаться помочь" – вскрыть приём и выложить его на витрину.

Тоже, между прочим, метод объяснить и показать механизм зарождения мессиджа, ведь все хорошо знают, что некоторые исполнители разговаривают со зрительным залом полными предложениями, передавая публике важные неправительственные сообщения. Мастера этого дела умудряется превратить свои технологические особенности в семиотические структуры – совсем как в поэзии, где, как известно после открытия Кирилла Тарановского, легко прослеживается связь между размером и «семантическим ореолом», то есть, определенными экспрессивными и смысловыми коннотациями, закреплёнными за конкретными стихотворными размерами.

Раскладывая опусы на составляющие, Дебарг апеллирует к жанровой памяти, позволяя прочувствовать отдельные детали и их воздействие уже не внутри бесперебойного хода пьесы, но, каждый раз, как законченное явление. Как укороченную эмоцию. Как реплику из сочинения минималиста, которую если извлечь из репертуара и повторить бесконечное число раз, получишь отдельный гештальт. Законченное стихотворение.

Ещё между Бахом и Моцартом, я подумал, что лучше всего сравнить исполнение Дебарга с короткими эмоциями Афанасия Фета. Не с Пастернаком, чей громокипящий синтаксис со смещённым центром тяжести, оказывается избыточно революционным, но со спокойной лирикой поэта, разрабатывающего и углубляющего уже существующие стилистические тенденции. Это даже не Тютчев, максимально вязнущий в пантеизме немецкой философии, но именно что лёгкий, даже летучий Фет.

И если Дебарг – это Фет, то, наверное, Борис Березовский –меланхолический Анненский, потому что Баратынский – это, всё-таки, Михаил Плетнёв. Тогда Алексей Любимов станет у нас Ходасевичем, Николай Луганский будет похожим на Блока, ведомого общим музыкальным облаком, внутри которого, нет-нет, да и посверкивают грозы отдельных совершенных строк, а Валерий Афанасьев – на среднеарифметического кубофутуриста, очень уж переломанный кубизм из его музыкального мешка выпирает.

Дольше других, почти всего дебарговского Шопена, я возился с определением Дениса Мацуева, так как гваздать аналогией с Денисом не хотелось ни одного, даже самого ужасного, советского рифмоплёта. Даже Демьяна Бедного, несмотря на то, что в игре аналогий, по умолчанию, могут участвовать лишь сочинители сугубо второго ряда – те, кто не открывают Америк, но торят традицию. Потому что Мацуев – ещё не поэт, он гимнаст, открывающий, во всём белом, колонну «Торпедо» на первомайском проходе по Красной площади. Вот и на знамени, которое он несёт, не то молоток, не то зубило.

Штука, однако, ещё и в том, что для сильных стихов нужны сильные чувства. Глубокие, глубинные эмоции, высекаемые в телах и умах масштабом личности или же жизненным опытом. Дебарг изживает культ романтического скитальца, дожёвывая то, что не доиграл (вкуса хватило) Глен Гульд. Этого публичного одиночества как бы ботаника, угловатого, вязкого и обязательно близорукого, что твой Паганель, человека, которому сцена концертного зала заменяет роль джунглей. И нужно обязательно окуклиться внутри своей синдроматики, дабы спастись. Чтобы хищники не порвали на лоскуты, но заметили, выделили и полюбили, напоили ромашковым чаем.

Парень вскрывает приём и работает на опережение – как видишь, совершенно в открытую и на поверхности. Так как можно имитировать всё, что угодно, но только не глубину, которая ещё не настоялась. Хотя, возможно, её попросту нет и не будет. А, может быть, будет, ведь мы же не знаем, какие стихи писала Ника Турбина в своей несостоявшейся старости. Молодым везде у нас дорога и почет, но только старики секрет понимают. Деконструкция Афанасьева растёт из совершенно иного кастальского ключа – ведь Афанасьев знает, как играют все остальные, он, вероятно, и сам когда-то играл как все, лишь постепенно наращивая скорость отличия.

Абстрактные картины рисуют не те, кому не даётся анатомия человеческого тела, но те, кто выучил азбуку и учебник, чтобы пойти ещё дальше. Ибо сколько ж радостней прекрасное вне тела; ни объятье невозможно, ни измена.

Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, концерты, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments