paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Переписка Вячеслава Иванова и Лидии Зиновьевой-Аннибал. Том второй. 1901 - 1904. "НЛО", 2009

Если первый том переписки (1894-1900) был историей испепеляющей страсти мужчины и женщины, случайно встретившихся на «перекрестках судьбы», то второй (1901 – 1904) фиксирует диалектику глубокого семейного счастья, крепнущего в ожидании важных карьерных перемен: у Вячеслава Иванова выходит первая книга, Зиновьева-Аннибал заканчивает монументальный роман, который они начинают предлагать модным издательствам и журналам. Знакомства с Мережковскими и Брюсовым, а так же важными культурными продюсерами и литературными редакторами (от Дягилева до Батюшкова, от Онегина до Щукина), недюжинная образованность и перманентная активность ставят их в ряд заметных деятелей пока не слишком оформленного и всё ещё неформального символистского движения.

В следующем году они вернутся из Европы (в 1904-м умирает отец Зиновьевой-Аннибал, привязывающий ее к Женеве; Иванов заканчивает «учебу» в Афинах и производит фурор лекциями в Париже) и «выйдут из затвора», позволившего накопить поэту и его музе веер европейских языков, глубинное погружение в мировую культуру и энциклопедические знания. Период "Иванов до Иванова" исчерпывается. Дальше будет «Башня» в Петербурге, перманентная кадриль литературы в течении двух, примерно, лет, закончившаяся болезнью и скоротечной смертью Зиновьевой-Аннибал.
Письма 1903-го года (от 1904-го в двухтомник попал только крохотный хвостик в виде эпистолярного послесловия) как раз и фиксируют всенарастающую дрожь литературной включённости – в тусовки, знакомства, проталкивание текстов и окапывание внутри истеблишмента, постоянное ожидание откликов и рецензий. Ну, и регулярное завязывание новых важных знакомств, которые обсасываются мужем и женой со всех сторон.

Эта экстравертная активность, впрочем, возникает ближе к финалу двухтомника: большая часть второго тома выдержана в совершенно иной, умиротворённой (насколько это возможно, когда речь идёт о неистощимых харизматиках) тональности. Максимальный объём здесь занимает хроника 1902 года, точнее, первой его половины, исполненная в жанре дневника, когда письма не отправляются сразу, но пишутся несколько дней кряду, скрупулезно фиксируя труды и дни едва ли не по часам.

Разлука мучительна, желание диалога рефлекторно и проносит недолговременное, но облегчение. «Хотя и письмо – только минутное успокоение, раз уж душа в полосе болезненной подавленности и агонии. Просто нужно ждать конца этой полосы…» (из письма № 400 от 11/24.01.1902 из Женевы)



Переписка Иванова и Зиновьевой-Аннибал

Иванов напряжённо занимается, сидя в Афинах, изучением античности. Ходит на лекции, общается с учеными, изучает древние мраморы, учит греческий и, чуть позже, санскрит, много пишет – стихи, статьи, готовит лекции, но, главное, ждёт писем от жены, окружённой детьми, родственниками, мамками-няньками.

«Ты пишешь, что не видишь меня из-за детей. Это правда, Дотя, ты догадался, это оттого, что меня нет. Разве я живу в семье. В семье я добрая мать, по силам воспитательница, по умению руководительница домашних. Затем я озабочена интересами и радостями всех семейных и даже случайных и, слава Богу, редких гостей, даже и старика моего. Что остаётся, несу с жаром в свою работу, где наиболее ещё принадлежу себе. Но жить, радоваться в себе, в себе волноваться, гореть, это ждёт тебя, это могу лишь с тобою. Если бы было это, то была бы и тоска. Но день так полон «чужою» жизнью во мне, что я не успеваю остановиться, одуматься для тоски, и ночь захватывает меня честно уставшую, и я сплю без просыпа. Это путь куда-то…» (из письма № 399 от 9-10/22 – 23.01.1902 из Женевы)

Зиновьева-Аннибал душой и телом стремится к Вячеславу, но пока она погружена в детально описываемый быт, занятия пением и написание романа (процесс идёт туго – слишком уж много времени занимают повседневные хлопоты). Она ходит на балы, увлекается композитором Острогой, который занимается музыкой с ее детьми, навещает дряхлеющего отца, ссорится и мирится с подругами, служанками и приживалкой Марией Замятиной, посвятившей всю свою жизнь семейству Ивановых. Зиновьева-Аннибал всё время хочет вернуться в Афины, где творит её выдающийся муж Дотя. Но, скучающий по жене до болезненного изнеможения, Вячеслав постоянно призывает Зиновьеву-Аннибал чётко взвешивать все «за» и «против» этих гипотетических поездок.

«Я чрезвычайно внутренне занят, до упоения. Но и не внутренне только: так хочется то-то и то-то прочесть и окончить в две эти недели, что… Наперёд знаю по опыту, ничего не успею!» И, дальше, будто бы спохватившись, только во вторую очередь: "О, если бы ты была со мной! Я голоден по тебе, как зверь." (Из письма № 464, от 13/26.03.1902 из Афин)

Кажется, ему и так, без семьи, хорошо: никто не отвлекает от полной погружённости в постижение истории и искусства. Интересен один маргинальный лейтмотив, вьющийся по оборкам его афинских посланий, связанный с поисками нот румынского гимна, который Зиновьева-Аннибал случайно услышала где-то в Греции. Незнакомая песня так понравилась несостоявшейся оперной приме (которая, тем не менее, продолжает музицировать дома и выступать в гостях с ариями и романсами), что она просит мужа разыскать слова и ноты этого опуса. Иванов, разумеется, ищет, но не слишком настойчиво, постоянно откладывая поход в нотный магазин и переписку нот на потом – ему своих дел хватает. Темпераментная Зиновьева-Аннибал, которой, кажется, важно всё, что она желает, время от времени напоминает мужу об этом румынском гимне, не сдаётся, хотя, казалось бы, что ей Гекуба? Но хочет, отвлекая Вячеслава от рукописей и манускриптов.

Параллельно возникает тема "зубной боли": так супруги обозначают меж собой ненужную ревность. "Новые люди" взыскуют новой, непошлой (ницшеанской) морали: в ответ на увлечение Лидии композитором Острогой (он, впрочем, скоро женится на Ольге, одной из домашних девушек Зиновьевой-Аннибал), Вячеслав развивает в части своих афинских писем тему молодого, но талантливого студента. Зубная боль, как и "запах чеснка" (ещё один птичий эвфемизм) лечится творческим подходом к конструированию собственной жизни и письма отражают этот процесс с точностью рентгенограммы.
А зная, что после смерти жены, Иванов женится на падчерице Вере, с особым вниманием отслеживаешь как Зиновьева-Аннибал описывает взросление любимой дочери. И как на эти строки реагирует Вячеслав, который привык писать не о всём, что он думает. Осторожность эта заметна и бросается в глаза, ещё одним изломом, арнувошной виньеткой титанической души, помогая почувствовать как оно там, внутри, было у супругов, на самом деле, устроено.

Поэтому писем Иванова меньше и, как правило, они суше. Конкретнее. Из-за чего чтение второго тома оказывается более предметным – жизнь Вячеслава в Греции описывается тщательно и подробно, хоть в паломничество следом пускайся. Вслед за мужем, такой же внимательной и обильной вдруг становится в своих письмах и Зиновьева-Аннибал. Успокоившись после борьбы за мужчину и не сумев стать оперной певицей, она будто бы перенастраивает оптику письма до полной прозрачности и включённости в окружающую её реальность. Чего не было в письмах предыдущих лет, кипевших и пенившихся страстями, чреватыми кружением риторических фигур.

Зиновьева-Аннибал, вообще, крайне подвержена влияниям – пропуская через себя «техники» мужа – особенности его мироощущения и письма, структуру его научных (культурных, философских, творческих) интересов и жизненных подходов, она, осознанно или не очень, подражает и копирует, конечно, как может, разреженный, меланхолический стиль его подходов. Например, посещает в Париже лекции известных философов и теософов, чтобы затем, своими словами, пересказать мужу последние новинки столичной интеллектуальной моды.

Лидия становится собой и совпадает с собственными очертаниями, лишь растворяясь в окружающем её ментальном и пейзажном ландшафте. Кажется, максимально проницательной она оказывается тогда, когда предельно проницаема. Интересно наблюдать, как перемещаясь из страны в страну, Зиновьева-Аннибал мгновенно обрастает заимствованными иностранными словами, с пользой и без, рассыпанными по её многостраничным письмам.
Навещая в Лондоне старшего сына Сережу (обучается в престижной школе), она тут же уснащает свои послания вкраплениями английских слов, возвращаясь в Париж сыплет французскими фразочками точно так же, как, путешествуя по Италии, она пишет Иванову по-итальянски целые абзацы, а вернувшись из Греции втыкает в письма греческий алфавит, путая античные и новогреческие вокабулы.

Зиновьева-Аннибал пластична и внутренне подвижна, быстро обучаема в этой своей готовности меняться. Хотя, с другой стороны, все видимые по письмам метаморфозы, поверхностны и никак не влияют на строй хребта женщины, про которую Евгения Герцык написала: «Теперь только слышу за её безудержными излияниями тревогу, не знающую, куда себя бросить. Отсюда и декадентские писания, рискованность её жизненных выходок. Но как различны источники: у русского декадента чаще от опустошённости, от скудости крови, у неё – от разрывающего её жизненного инстинкта…»

Удел такого необузданно темпераментного человека – быть всё время на стрёме, на страже. Переписка 1900-1902-го годов уникальна ещё и оттого, что она, остановка в пути и перерыв в перманентной битве за самоосуществление, относительно безмятежна. Это, скорее, исключение, нежели правило и уже не «хроники пикирующего бомбардировщика», отказывающегося замечать что бы то ни было, кроме поставленной себе цели, но вполне взвешенное чтение, увлекающее за собой не беспрецедентно бушующими эмоциями, но описаниями жизни (бытового устройства, подходов к воспитанию детей и своим творческим задачам, с вкраплением травеложных дискурсов), погружающей вглубь эпистемы эпохи модерна.

Хотя конкретики в формулировках явно не хватает. Мне до конца непонятно, дело тут в индивидуальных особенностях Лидии и Вячеслава, или же в специфике мироощущения начала ХХ века, только-только начинающего углубляться в психологические и социальные материи, которые лишь теперь кажутся нам первоочередными, самыми важными. Воздух, перенасыщенный культурой и поступательным собиранием разноуровневых ценностей, пока ещё не знающий разора, мирволит если не усталости, то некоторой рассосредоточенности наблюдений. В том числе и за собой, за своими чувствами, от которых сложно отрешиться.
Такое существование расслаблено даже на пике, недособрано на максимуме - отчего ещё есть куда расти в смысле понимания и углубления из тогдашней "слепой зоны" в актуальные для нас ныне детали. Вот почему переписка Иванова и Зиновьевой-Аннибал воспринимается мной как "точка роста" или завязь развития, более всего интересная именно "на вырост".
Нет-нет, мы не умнее и не проницательнее предшественников. И даже не изощрённее. Не к тому веду. Мы подробнее и детальнее. Складчатее.

Важно, что любовная, по сути, переписка мужа и жены, (вряд ли предназначенная к публикации), напрочь лишена чётких (прописанных) деталей интимного существования и каких бы то ни было углублений в частности. Она как бы про чувства вообще. Хотя, такая приблизительная (наживуленная) оптика формирует описание не только приватных, но и общественных, общих территорий. Проницаемых и, одновременно, ускользающих от окончательной фиксации. Как если самое важное лежит вне структуры реальности. Как если самое главное, по-прежнему, это – одна только воля желанья.

Лидия и Вячеслав ежедневно фиксируют получение/неполучение писем, запаздывающих на пару дней, из-за чего послания почти всегда догоняют уже свершившееся обстоятельства, после некоторой паузы возвращаясь к тому, что уже было, да сплыло. Пережито, да не избыто. Оставляя ощущение почти нарочито романной ретроспекции.
Детально фиксируя любые разночтения и запаздывания, время от времени публикаторы констатируют отсутствие большого количества промежуточных посланий. Мы можем погрузиться в чужое существование лишь фрагментарно. Это, конечно, неполная версия и субъективная реконструкция того, что происходило более ста лет назад.

«Милый Слава, в письме ничего ясно и до конца не скажешь. Читай между строками, дорогой, и скажи своё мнение…» (из письма № 164 от 21.06/3.06 1896 из Грион-сюр-Бекса)

Дело даже не в том, что многое в этом диалоге зашифровано и понятно только двоим, а современный читатель не слишком знаком с особенностями творчества Иванова и Зиновьевой-Аннибал, просто антропологическая карта изменилась настолько, что переписка двух литераторов воспринимается сейчас, в первую очередь, как исторический документ.
В ней, разумеется, много «вневременных ценностей», делающих корпус этих эпистолярных документов, актуальным на все времена, но мне она интересна, прежде всего, наглядным попаданием двух мушек в кусок янтаря определённой эпохи, лишённой каких бы то ни было внутренних ограничений.

Формулирование важного и есть выставление границ, нащупывание пределов. Из-за того, что многое недостроено и недопроявлено, стиль переписки Зиновьевой-Аннибал и Иванова кажется неплотным, даже бесплотным, несмотря на каскады событий разной степени значимости. Понятийный (да и какой угодно) мир развивается каждый раз из пространства всеобщей туманности, внутри которой постепенно проступают конкретные очертания.
Формулируя частности, мы сообща структурируем общие места, извлекая себя из коллективной неясности, застраиваем округу, захломляем её или же, напротив, осушаем топи непроявленного, делая реальность сухой и ломкой. Забюрократизированной: любая институция, любая человеческая жизнь проходит схожую эволюцию, отталкивающуюся от последствий хаоса "большого взрыва", внутри которого, шаг за шагом, наступают всё больший порядок и определённость.

И, конечно, чужая жизнь, наблюдаемая со стороны, наводит на всевозможные личные размышления. Тем более, когда есть итог, хотя бы и промежуточный (оптимистическому звучанию этого чтения помогает дополнительное знание о том, что в запротоколированный период ничего особенно трагического с героями и персонажами переписки не произойдёт – все выберутся из этого многолетнего эпизода [относительно] здоровыми и живыми) – эпистолярный корпус с чётко очерченными границами. Ведь, кажется, нет ничего сильнее личного примера, а уроки Иванова и Зиновьевой-Аннибал если и не заразительны, то весьма показательны.

Не уставая "грызть гранит науки", Иванов постоянно болеет, мучается то распухшей ногой, то валяется в тифе, тогда как Зиновьева-Аннибал порхает пчёлкой, окружая заботой не только мужа, но и с десяток домочадцев (она умрёт в 1907-м, он – в 1949-м). Главной целью Зиновьева-Аннибал держит творческую реализацию, урывая у семьи время для работы над «Пламенниками», которые до сих пор не опубликованы. «Вот отчего я живу сама в себя, а не в творчество; я поняла: это оттого, что я пишу тебе. В эти письма уходит всё, и ничего не остаётся. Но я рада. Я словно возродилась…» (из письма № 466, 12-15/25 – 28.03.1902 из Женевы)

Лидии важно написать эпический роман, но она не подозревает, что пишет эту глобальную книгу каждый день. Да-да, уже написала.

Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, нонфикшн, письма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments