paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

27-ой концерт для ф-но Моцарта. Солист В. Афанасьев, 4-ая симфония Брамса. Андрис Пога. ГАСО. БЗК

Афанасьев начал играть фортепианный концерт Моцарта будто бы по-простецки, в первых свои разворотах выдавая ровно то, что ждут от этого позднего сочинения, последнего, что ли, года жизни: с аккуратной, прочувствованной виртуозностью и «умудренным мастерством», высоко летящим над любовью и тлением. Моцарт это же почти всегда зазор между легкостью плетения музыкальных словес и мерзостями жизни (в данном случае, февральскими, московскими), вступающими в противоборство друг с другом. Чем сложнее жизнь, тем сильнее горчит эта нарочитая лёгкость, оборачивающаяся в трагические шелка и туманы, из-за чего Моцарт и превращается во вневременного мудреца, на вечность вперед предчувствовавшего трудности конкретно нашего существования.

Выдав в дебюте такую вот «рихтеровскую объективку», уже во второй части Концерта, Валерий Афанасьев начал включать максимальную интровертность, как бы отгораживаясь, отмораживаясь от оркестрового сопровождения, перпендикуляря свой «способ существования». Темпы заметно сбились и замедлились, точно в рапиде, до такой степени, какой не позволяет себе даже Михаил Плетнёв (в качестве дирижёра, разумеется, а не пианиста – как солист Плетнёв демонстративно традиционен). Паузы между музыкальными мизансценами начали разрастаться и даже разверзаться, опасно испытывая тишину БЗК на прочность.

Зал выдержал. Устоял. Случайных слушателей не было. Тогда оттяжки и постоянные запаздывания на доли мгновения, стали ещё заметнее, как если бы пианисту захотелось окончательно разойтись с оркестром. Но не тут-то было: ГАСО, ведомый Андрисом Погой, выказал чудеса многоступенчатой уступчивости, подыгрывая экспериментатору, который, казалось, взялся раскладывать Моцарта на отдельные составляющие. Словно бы вскрыв недра музыкальной шкатулки, Афанасьев перебирает её позолоченные детали, всё сильней и сильней углубляясь в тщательно продуманную деконструкцию партитуры. Его метод феноменален, точнее, феноменологичен, что и отличает его из всех пианистов, играющих после Рихтера.

То есть, человек взял и нашёл способ выделиться – через предельную субъективность подхода (так некоторые прозаики и поэты пишут без заглавных букв или используют морфемы XVIII века, окончательно превращая модернистскую инаковость в дурно сконструированный мейнстрим). Субъективность подачи давно не новость, достаточно послушать, как Антон Батагов приджазовывает Бетховена и Дебюсси. Важна, вероятно, степень радикализма всех этих нарочитых рубато и внутренних озёр, образующихся, когда Афанасьев выходит на очередные каденции. Там, где звучание полностью подчинено сфере исполнительской компетенции и зависит лишь от одного Афанасьева, почти не соприкасающегося с оркестром, и без того обслуживающим музыканта едва ли не на цыпочках. Вообще-то, солист у нас сегодня frendly и не хочет создавать дирижёру дополнительных сложностей. Просто он слегка чудаковат, вот и оттягивается (причём почти буквально) там, где это можно - на локальных участках сольного своеволия.

В первых мизансценах 27-го Концерта Афанасьев показывает предел зрелого мастерства и соответствие золотому стандарту, дабы последующие отступления от правил не выглядели случайными или, вдруг кому-то покажется, провальными. Разлив деконструкции ближе к финалу сменяется новой порцией конвенционального музицирования. Точно налетавшись, самолёт выруливает к посадочным огням, окончательно соединяясь с оркестром. В сухом остатке – свежесть и нежность, позволяющие взглянуть на заезженный 27-ой как бы со стороны. Немного сбоку.



Валерий Афанасьев и ГАСО


Вскрытие приёма Валерий Афанасьев усилил на бисах, мол, раз уж работа вместе с оркестром, принуждает меня к конвенциональности, то бонус я могу крутить-вертеть так, как мне окончательно захочется. Деконструкция эта, впрочем, оказалась столь заразительной, что Четвёртая симфония Брамса после антракта, тоже прошла под знаком расклада на составляющие.

Брамс он же такой, хамелеонистый и каждый раз начинающийся заново композитор, многоликий как Протей, максимально зависящий не только от исполнителя, но от конкретного исполнения. Брамс всё никак не может войти у меня в привычку, так как он, изменчивый в каждой мине, постоянно самостирается. Стоит только привыкнуть к определённому балансу групп, зафиксированному в комплекте домашних пластинок, как придёшь на концерт, а здесь всё звучит совершенно иначе, уже не с фасада, но будто бы с тыла. Как если трёхмерная модель симфонии поворачивается вокруг оси, высвечивая архитектурные детали, до поры остававшиеся в тени.

Моне, портретируя Руанский собор, проявлял разные части фасада, в зависимости от времени года и суток. Безграничное царствие смычковых, обычно составляющее в симфониях Брамса, основу солнечного света музыкального мяса, в этот раз постоянно уточнялось, ограничивалось, разграничивалось и дополнялось побочными башенками и контрфорсами, всей этой каркасной структурой, несущей свет не только вверх, но и, несмотря ни на что, в стороны. Кроче, его, сливочного "скрипичного", было мало. Меньше обычного.

Но деконструкция, раз начавшись, неостановима. И тогда к синхронии добавляется деконструкция в диахронии: ГАСО, устремлённый Владимиром Юровским сугубо в будущее, начал играть Четвёртую Брамса так (особенно это касалось резвых духовых), что из-под неё полез (проступил)Малер. Так бывает. Гораздо интриганистее то, что во второй части, минуя ориентализм могучей кучки, дирижёр Пога спустился по временной шкале истории музыки ещё ниже (или выше?), выдав в скерцо третьей части совсем уже под Чайковского.

Противоход, впрочем, и на этом не остановился, дотянувшись в финальной чаконе едва ли не до Бетховена. Правда, там, в четвёртой части, почти посредине, есть достаточно длинная партия флейты, после которой движение вспять обрывается для того, чтобы на коде Четвёртая вновь вынырнула в окрестностях Малера и того затейливого входа в ХХ-ый, который он для нас обозначает.

Это, конечно, интеллектуальное, а не чувственное удовольствие – следить за вскрытием приёма, когда деконструкция постоянно углубляется и уточняется. Штука в том, что сидишь во втором амфитеатре и физически ощущаешь, как отремонтированные стены купола отделяют омут БЗК от всей остальной столицы, где уже темно, промозгло, сыро, слякотно. В том, что слушаешь хочется расслышать хотя бы намёк на приближение весны, так как оконные стёкла хрупки, точно лёд; мне всё время кажется, что сейчас они начнут таять, мгла ворвётся в БЗК, где смешается с теплом, окончательно выстудив поляну.

Собственно, всё, что мы затеваем в эти последние дни февраля подчинено лишь одному стремлению – расслышать приближение тепла и комфорта. Очень уж дискомфортно. Силы ещё есть, но они на пределе. Вот и ищешь, воспалённо ждёшь. И уже неважно, что оно там в синхронии, Моцарт или Брамс, весне, весне дорогу!

Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments