paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Начало века", вторая часть мемуарной трилогии Андрея Белого

Факсимильное воспроизведение издания 1933-го года открывается знаменитым предисловием Льва Каменева, начинающимся весьма афористично:
"С писателем Андреем Белым в 1900- 1905 гг. произошло трагикомическое происшествие: комическое, если взглянуть на него со стороны, трагическое - с точки зрения переживаний самого писателя. Трагикомедия эта заключалась в том, что, искренне почитая себя в эти годы участником и одним из руководителей крупного культурно-исторического движения, писатель на самом деле проблуждал весь этот период на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы…"

Далее следует "покаянное" предисловие Андрея Белого, в котором он характеризует себя как попутчика из отживших классов и всячески подчеркивает свои юношеские увлечения марксизмом, что, конечно, выглядит бормотанием на каком-нибудь коммунистическом суде.
Белый все время уточняет, что будет изображать себя молодым и судить обо всем, что рассказывает и видит как бы из того времени, неподстриженными глазами.

Однако, дальше, когда вступаешь на территорию самих мемуаров, тональность их резко меняется. И хотя, время от времени, Белый, будто бы спохватившись, "оправдывается", что, мол, "я так видел", делает это он весьма формально и без какой бы то ни было прочувствованности. Тогда, видимо, это ещё можно было, проканывало - официальное сопровождение Каменева выглядит ритуальным и совсем не сердитым, а уже через год, после инсульта, в январе 1934-го, который мы помним по великим стихам Мандельштама, его уже не станет: Белый даже до Первого съезда советских писателей не дожил, не говоря уже о репрессиях. И слава богу.

"Начало века" - это пошаговое и очень подробное описание жизни молодого человека с 20-ти до 25-ти лет, угодившего в самое средостенье литературной (а, следовательно, и культурной) жизни Москвы первых лет ХХ века. Которые Белый описывает весьма подробно - и жизнь и саму Москву, посвящая, например, целую главу описанию соседских домов на его родном Арбате.



БСН брак

"Начало века" - весьма атмосферные мемуары, более всего похожие на роман: Белый даёт не галерею отдельных очерков и камео, как поступают большинство литераторов, вспоминающих прошлое, но показывают всю причинно-следственную цепочку, приводящую его к тем или иным писательским величинам. Поэтому так важны здесь ощущения и "городские подробности".

Правда, в первой части тома все эти будущие знаменитости лишь перечисляются, уступая место студенческому кругу странного, неврастеничного и экзальтированного юноши (идти вслед за своей синдроматикой - одно из веяний времени, не ставившего никаких пределов "вызреванию симптома") из деканской семьи "со стороны чудака".
Здесь Белый ещё как бы оглядывается на "предисловие Каменева" и эпоху, в которой сочиняет (точнее, надиктовывает жене) свои итоговые книги: галерея карикатурных персонажей, по всей видимости, должна иллюстрировать тезис Каменева про "затхлые задворки истории".

И в самом деле, присутствие братьев Кобылянских (из которых Лев стал Эллисом), "великий лгун" Мишенька Эртель, семейство Соловьевых, кружок Владимировых, Григорий Алексеевич Рачинский, Эмилий Метнер (не композитор), П.Н. Батюшков (не поэт), А.С. Петровский образуют вокруг Андрюши Бугаева что-то вроде Пиквикского клуба или же "кадрили литературы" из "Бесов" Достоевского.
Белый пишет о соратниках юности без желчи и злобы, едва ли не нежно, однако, в результате, почему-то, выстраивается парад карикатурных уродцев, каждому из которых автор находит какие-то особенные слова. Подмечая в друзьях и врагах своих самые специфические чёрточки, которые кипят и пенятся в его особенном, орнаментальном, стиле.

Про прозу А.Б все знают, что она ритмизована и содержит "сказовые интонации", а так же вывихи инверсий и прочий синтаксический спотыкач. Из-за этого, кстати, я начинал читать "Начало века" с внутренним сопротивлением, уже очень скоро провалившись в эти воспоминания без остатка.

Во-первых, сразу же, после студенческой кадрили, так сильно напомнившей мне мою собственную провинциальную лит-сцену (что говорит, с одной стороны, о точном попадании в архетип юноши, только-только входящего в интеллектуальные круги, а, с другой, что Белый описал сотоварищей весьма типически, узнаваемо) приходит пора "Аргонавтов" и знакомства с Брюсовым. После чего люди из антологий и хрестоматий начинают сыпаться десятками, смешиваясь с окончательно забытыми стрекозами да светлячками, случайно (для атмосферки) залетевшими в гербарий.

Брюсов, с которым Белый много лет делал "Весы" и делил Нину Петровскую, изображённую в "Огненном ангеле", из-за чего начинает казаться, что любовные треугольники были для Белого неслучайной формой "проведения культурного досуга" (хотя на отношения с Блоком и Менделеевой здесь пока только намекается - они же случатся позже "революционного" 905-го и в этот том, соответственно, не попали).
Хотя отношения с Блоками проходят через "Начало века" лейтмотивом, на который автор тратит усилий не меньше, чем на показ собственного творческого становления с выходом первых своих поэтических сборников.

Знакомство с Мережковским и Гиппиус, у которых Белый неоднократно останавливался в Петербурге. Бальмонт, с которым Белый познакомился на следующий день после знакомства с Брюсовым. Далее "Башня" Иванова со всей вереницей удивляющих персонажей, от Кузмина до легендарной Минцловой. Волошин и Кречетов. Леонид Андреев и прочие "декаденты". "Литературно-художественный кружок" и "Религиозно-философское общество". Розанов и Сологуб. Обеды и ужины у Блока. Внезапное появление в Москве Александра Добролюбова - самого первого символиста и декадента, ушедшего в скитания и создавшего секту (обычно университетские хрестоматии и учебники открываются именно его стихами, стоящими где-то недалеко от Надсона). Танеев (не композитор) и Эрн (который философ). Павел Иванович Астров. Владимир Нилендер.

Важно, что, в отличие от мемуаристов из миманса (типа Одоевцевой, Берберовой или Надежды Яковлевны), Андрей Белый меньше всего озадачен статусом - он у него очевиден и безусловен.
Белому не нужно отвоевывать территорию, оправдываться, перетасовывая ту или иную ситуацию, занимать чьё-то место, постфактум вписываясь в историю символизма, так как он - ходячий символизм и есть, а если не он, то, вообще, кто же?

Амбиции Белого иного рода, они глобальнее, из-за чего и мемуары начинают будто бы расширяться и задавать масштаб. Они попросту начинают парить над историей и бытом, когда уместной оказывается даже напрягающая многих стилистическая истерика, прозванная "ориентальной прозой". Тем более, что Белый, одержимый страстями, не жадничает, рассказывая о великих и второстепенных соседях по эпохе и культуре, едва ли не на равных.

Характеризуя стиль "Симфоний" из первого своего поэтического сборника, как мне кажется, задавшего "направление" и "идейно-стилистические" габариты всему остальному многолетнему творчеству Бугаева (а значит и мемуарной трилогии тоже), Андрей Белый говорит о трёх уровнях смысла, трёх сторонах этих стихов: "Одна - слово, итог окисления крови в полях, ритм галопа (на лошади); то - смысл музыкальный, как я называл.
Другой - сатирический смысл; синтез черт, которые я подмечал у окружающих меня чудаков и мистиков, как попытка нащупать рождавшийся тогда новый тип; этот тип ещё созревал в неизвестных мне - Эрне, Бердяеве, Блоке, Булгакове, Льве Тихомирове, в нижегородской "душе мировой", Анне Шмидт, в Тернавцеве; я ещё внюхивался в атмосферу, пока безличную; и как бы сказал: "Посмтрите-ка, дождик повис". Он - закрапчал, пока я писал: носом Батюшкова, косоглазием Эртеля, рыком Рачинского, стихотворениями Блока; все эти люди были для меня новы; в "Симфонии" я их брал, так сказать, в воображении; воображение осаждалось в быт по мере того, как появлялись люди, существование которых было мной угадано; из "Симфоний" образ Сергея Мусатова - образ заострённого, окарикатуренного до сектанта соловьёвца; подобные ему появились в шмидтовской секте; я же в "Симфонии" лишь шаржировал Шмидт, рисуя, что было бы, если бы В.С. Соловьёв согласился с бредом своей сумасшедшей последовательницы.
[…] Третий смысл, который я вкладывал в "Симфонию", - вера, что мы приближаемся к синтезу, иль - к третьей фазе культуры
…."

Во-вторых, этот полубезумный, захлёбывающийся говорок, не очень приятного человека, положенный в основание штрихпунктирного стиля, напоминающего, ну, да, танец или же Азбуку Морзе: ураганный ритм мелькания деталек, подверстанных друг к другу с помощью многочисленных тире и дефисов, склеенных двоеточиями, как бы отсекающими всё служебное и лишнее. Как если человек хочет говорить только по сути, ну, и говорит.

Описывая сюжет с сочинением стихотворений из "Золота в лазури", своей дебютной книжки, Андрей Бугаев объясняет, что слишком много гонял на лошади (записная книжка в кармане), вписываясь (почти, значит, буквально) в родные просторы.
Вот, де, откуда и взялся столь стремительный интонационный строй, схожий, кстати, с изобразительными теориями Петрова-Водкина. Который учил студентов "сферической перспективе" и "бинокулярному (то есть, движущегося) пейзажу", а так же наклонным и падающим композициям, увиденным будто бы затылком (мельком Белый упоминает и о Петрове-Водкине тоже, а в "Башне" встречает Гумилёва).

"Галопы в полях осадились галопами фраз и динамикой мимо мелькающих образов; много писалось о моей "мистике"; но её генезис для меня - верховая езда; ведь сцены симфоний писал я на лошади, так что неясность ландшафта есть дымка пространства; а мельки - предметов - натура летящего всадника.
Мускулы как бы увядали зимой, бега - не было; была - трусца; верховая езда заменялась корпением в лаборатории; и увядали все образы. Я привык работать на ходу; так пишу и доселе; и в 30 году, я, старик, писал "Маски", роман, добывая себе мускул фразы в работе над снегом, прогулками по лесу, где лучше записывались отдельные сцены, то в беге по дворику; и - в непременной гимнастике.
Форма "Симфоний" слагалась в особых условиях: в беге, в седле, в пульсе, в пол
е".

Такая пурга-метель с постоянным мельтешением людей и обстоятельств (несмотря на видимый хаос деталей, как бы выхватываемых из густого воздуха, Белый максимально точен, что подтверждается не только косвенными признаками читательских ощущений, но и подтверждением некоторых <не всех, разумеется> фактов со стороны) создает насыщенную атмосферу, передающую не только завихрения исторического времени, но и напряжённую жизнь духа.
Тем более, что "личная жизнь" стоит теперь для Белого не на первом месте. Отношения с Петровской, из-за которых Брюсов вызывал его на дуэль, описываются лишь оттого, что теперь они имеют "историко-литературное значение".

Белый описывает себя и других без бытовых и общественных мотиваций. Де, создаётся всё из одного только горения, без карьерных или коммерческих умыслов. Хотя то, как иногда Белый говорит о своей бедности (впрочем, без какого бы то ни было надрыва) или о сытости, до обидного поздно пришедшей к Сологубу, становится ясно, что говорит о времени и о себе отнюдь не бесплотный дух.

Хотя, конечно, культурная деятельность, включающая в себя постоянные разговоры до утра, дебаты, выступления, журфиксы и прочие тусовочки, гораздо важней и приятнее: эти юные тела, перенасыщенные и едва ли не блюющие искусством, мистикой и тревожными предчувствиями, закаляет исступленье гибели всерьёз. Потому что никто же ещё не знает, что такое "гибель" и каким неигрушечным, на самом деле, бывает "серьёз".
ХХ век же ещё только-только наступил и всё ещё впереди. Даже Первая мировая ещё даже не в проекте. Ещё только "Кровавое воскресение" случилось, но до него ли поэту, накануне приехавшему из курвы-Москвы в столицу империи для того, чтобы дорваться до брата Блока, Мережковского с Гиппиус и Иванова с "Башней"?

Это же основа основ всего дальнейшего модернизма, самое начало (первые страницы) учебника "упаднических течений", из которого, покуда не остановили, разрастался беспрецендентный кустарник (и даже лес) высокой русской культуры. Гении, которыми мы привыкли интересоваться и о которых, от Гумилёва до Пастернака, начитывали библиотеки, придут позже, когда люди и города, описываемые Белым, окажутся в окончательной зеленой толще бессмертия - как то и положено любому базису и перегною.

Корни того, что будет нас впечатлять свои цветением, век спустя, смешиваются с последышами в единый, непрерывный поток. Тогда как Белый словно бы расслаивает время и расставляет всех не по ранжиру, но по порядку.
Брюсов или Сологуб в стихах своих ныне невообразимо скучны, но без них не было бы всего того северного сияния, что пело и боролось вплоть до нынешних, что ли, времён. Героев, растворённых в культурном слое, важно иногда вспоминать и перетряхивать. Возвращая им черты реальных людей.

В "Начале века" возникает масса и других побочных эффектных сюжетов, при внимательном чтении расцветающих едва ли не на каждой странице. Настолько эти воспоминания глубоки и разнообразны "на язык, на вкус, на цвет".
Так, что каждый может выбрать то, за чем следить будет интереснее всего. И это, конечно, поразительное ощущение объёма и тончайших соответствий с нынешними временами (ещё одна из возможных тем читательского интереса), которых от Белого, студентика и бубенца, многократно заклеймённого в мемуарах, в стихах и в прозе, когда едва ли не общим местом становится его пародийность и даже комичность, напополам с надрывом, совсем не ждёшь. Не зря считается, что самым сильным и устойчивым является именно нечаянный интерес.


Locations of visitors to this page
Tags: брак, воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Эфраксис № 8

    Lucio Fontana “Concetto spaziale”, 1951, Sammling Benporat, Mailand Песчано-жёлтый, монохромный фон, на нём ряды точек (крестиков, звёздочек),…

  • Эфраксис № 7

    Franz Marc “Landschaft mit Haus, Hund und Ring”, 1914, Из частной коллекции Пример прямо противоположного ряда – кубистическая композиция, где…

  • Эфраксис № 6

    Giorgio Morandi “Stilleben”. 1921, Museum Ludwig, Koln Три предмета (тарелка, сосуд странной формы и рюмка синего стекла) выстроены «лесенкой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • Эфраксис № 8

    Lucio Fontana “Concetto spaziale”, 1951, Sammling Benporat, Mailand Песчано-жёлтый, монохромный фон, на нём ряды точек (крестиков, звёздочек),…

  • Эфраксис № 7

    Franz Marc “Landschaft mit Haus, Hund und Ring”, 1914, Из частной коллекции Пример прямо противоположного ряда – кубистическая композиция, где…

  • Эфраксис № 6

    Giorgio Morandi “Stilleben”. 1921, Museum Ludwig, Koln Три предмета (тарелка, сосуд странной формы и рюмка синего стекла) выстроены «лесенкой…