April 26th, 2020

Хельсинки

"Хлыст" Александра Эткинда: "Секты, литература и революция", "НЛО", 1998, 2013, 2019

Оказывается, что секты - это только в теории интересно: российская (да и какая угодно) реальность, прикасаясь к явлениям разной степени сложности, даже волшебности, обращает экзотику в реестры скучных цифр на пожелтелой бумаге, а также в аргументы внутренней политики или же революционной борьбы, ну, то есть, в материи совсем уже специфически "школьные".

Точнее, "школярские", ученические - прежде всего, необходимые людям молодым и любопытным, обо всём таком интересующимся, так как с возрастом люди сужают границы собственных интересов (на изыски не хватает времени и сил, тут со своим бы разобраться), из-за чего даже лучшие книги "Научной библиотеки" (а "Хлыст" даже лучше, чем лучшая, это просто шедевр жанра, дискурса и густого, заинтересованного письма) приплетаются студентами да аспирантами, в основном, для сугубо утилитарных задач - реферат написать или же к спецсеминару подготовиться.

Между тем, книга эта - пример письма на универсальные темы с широким интеллектуальным подходом.

Я ведь не то, чтобы сильно сектами интересовался, вовсе нет, тема эта для меня маргинальна даже когда касается любимых писателей и философов Серебряного века, завороженно за хлыстами смотрящих, потому что мне уже и Серебряный век зачастую кажется литературным музеем, а тут, следовательно, и вовсе седьмая вода на киселе...

...но зато как всегда Эткинд заваривает это густое и концентрированное письмо, всё равно о чём пишется и что исследуется: для письма ведь важнее технические характеристики - интонационные (местами "Хлыст" начинает напоминать учебник или хрестоматию "декадентских течений рубежа веков") или же ритмические, текстовыми волнами сублимирующие авторский трепет в очевидные художественные решения.

Повторюсь: в явные артистические подходы и художественные комбинации структуры, из-за чего очередная книга, созданная на основе других книг, то есть, явление архивное и вторичное, способно претендовать, да и вполне законно претендует, на первородство.

Ибо с одной стороны учебник, раскладывающий всё по ячейкам, а с другой - субъективный и не скрывающий этого худлит, оказывающийся портретом самого автора, который, к примеру, не стесняется "нелюбимого" здесь Андрея Платонова рассматривать всего-то на полутора страницах, отдавая предпочтение и десятки насыщенных страниц полузабытой Анне Радловой или окончательно забытой Вере Жуковской.

Эткинд посвящает им полноценные монографические исследования - дабы было в актуальной библиографии такое место, маркированное полнотой, куда одинокий странник интересант из обычных может добраться за нужной ему информацией (если, разумеется, знает где ее искать).

Особенно библиотечным каталогом веет от второй части "Хлыста", где отдельные главы посвящены литераторам, описывавшим религиозные искания глубинных-голубиных людей в поэзии [Добролюбов, Семенов, Бальмонт, Клюев, Кузьмин], отдельно - тем, кто в прозе [Пришвин как любимый просто-таки персонаж автора, Пильняк, Всеволод Иванов, Платонов, Горький с роскошным анализом "Клима Самгина"], отдельно тем, кто занимался этим же самым и в поэзии, и в прозе - здесь два самых объемных и, как мне кажется, эмоциональных очерка в книге, посвященных Блоку и Белому, монографии внутри монографии и эффектные концепции "жизни и творчества" внутри основного сектантского дискурса.

В отдельную часть Эткинд выделяет женщин, работавших сектанта во всех возможных жанрах - Жуковская, Черемшанова, Радлова и, разумеется, Цветаева, глава о которой написана в соавторстве.

Этот, самый учебниковый раздел книги, начинается, впрочем, философами, готовившими идеологическое обоснование роли сектантов в жизни России, выводя их происхождение из разложения крестьянской общины, кудреватого затейливыми и декадансными извращениями; находя в них предвестников то ли грядущей революции, то ли апокалипсиса, то ли и того и другого [Соловьев, Розанов, Мережковские, Иванов, Бердяев, Свенцицкий, Лосев] - и это именно тот самый раздел, где, чаще чем в других, бросаешься искать в домашних шкафах книги мыслителей, о которых Эткинд рассказывает сейчас.

Заканчивается эта часть "Хлыста" двумя роскошными эссе, заступающими за границы культурной нормы, тщательно пестуемой Эткиндом во всех прочих разделах и, оттого прочитываемых авантюрно-интеллектуальными приключениями.

Они оставлены на сладкое неслучайно, ведь раздел "политика" содержит биографии Распутина и Бонч-Бруевича, выполняющих в книге зонтичную роль подведения итогов исканий всех мыслителей, писателей и поэтов, разбираемых выше - ведь это они как раз умудряются найти в умозрительных конструкциях, наложенных на невнятные и подспудные социально-психологические течения народной жизни, рычаги своей реальной деятельности, активно преобразовывающей действительность.

Политики нужны Эткинду для формулировки одной из важнейших своих интуиций - большевики являются негативом (или позитивом?) российского сектантства, вот уже много веков подряд взыскующего и ищущего рай на земле, которым ведь вполне (особенно в теории) мог оказаться коммунизм.

Из-за чего, к примеру, советские колхозы и возникают по подобию сектантских кораблей (как скопцы и хлысты называли свои локальные коммуны с их, каждый раз, жесткой вертикалью власти): у любого явления обязательно есть предтеча и прообраз, как некогда Фуко сказал.

Дело даже не в опасной близости к Ленину сектантского толмача Бонч-Бруевича, всю жизнь занимавшегося контактами, описанием и изучением сектантов, но в том количестве подспудной энергии (религиозной, сексуальной, общественно-политической), которую большевики пытались найти в толще народной и высвободить в правильном для себя направлении.

Эткинд показывает предреволюционные и революционные процессы как бы сбоку - со стороны совсем уже неочевидных материй.

С одной стороны, это укрепляет его субъективность, но, с другой, делает "Хлыста" важным памятником постсоветской историографии, почти целиком утрамбованной и отформатированной догматическими позициями диалектического (и тоже ведь вполне сектантского) марксизма-ленинизма.

Советская блядь историческая наука, почти полностью состоявшая из феодальной большевистской ереси, напалмом выжигала любые отклонения от курса партии, из-за чего у мучеников социалистической школы (я не исключение) в голове навсегда остался один-единственный трафаретный образ национально-освободительного движения, в конечном счете, сведенный к набору пустопорожних иероглифов.

Книга Эткинда, неважно правильно придуманная или кривовато (сам ученый в послесловии, написанном 15 лет спустя после выхода первого издания, объясняет, что "по-прежнему уверен как в источниковой базе моего исследования, так и в его историко-теоретических формулировках", 631), существеннее наглядная демонстрация инаковости исследовательского подхода.

Того, что к материям, подаваемым единственно возможным (не "правильным" даже, но именно что "единственно возможным") образом можно подходить на совершенно иных основаниях.

В предыдущий раз я с таким методологическим подвигом у Солженицына, разве что, сталкивался.

Collapse )