September 16th, 2018

Хельсинки

10-й Большой фестиваль РНО. Россини, Брух, Шостакович. Солист - Вадим Репин, дирижёр Михаил Плетнёв

В буклете, заранее изданному к фестивалю, концерт открывало вагнеровское «Прощание Вотана и заклинание огня» из «Валькирий», но затем переиграли на увертюру к россиниевскому «Вильгельму Теллю».

Понятно почему: оба опуса, и Вагнер, и Россини, цитируются в предсмертной симфонии Шостаковича, которую давали во втором отделении, однако, увертюра к «Вильгельму Теллю» в ней заметна намного больше мотива из «Валькирий», которым открывается финальное Адажио-Алегретто, так как является важнейшим структурным элементом первой части, эхо которого, впрочем, слышится вплоть до самых последних тактов.

В таком контексте музыка Россини выглядит жестом более чётким и логичным, оказываясь точкой, из которой вырастает «всё остальное»: та самая европейская музыка, которая стала главным делом жизни Шостаковича, родиной и прибежищем, к которому он обращается даже в самые последние дни своей жизни, протягивая к сочинениям, всегда поддерживающим и выручавшим, слабеющую руку.

Россини важен на этом концерте ещё и оттого, что с операми его связаны самые сильные впечатления и воспоминания участников и слушателей Большого фестиваля РНО, который в этом году проводится в десятый раз.

Лучший оркестр России я ценил давно, но полюбил его и принял как родного, именно после дебютных фестивалей, первого (2009) с акцентом на симфонии Чайковского, который проходил в Большом театре и второго (2010), где главным для меня оказалось концертное исполнение «Золушки» в КЗЧ.

Ожог от этого концерта останется до самого конца, уже давно став одной из вех моего развития, причём не только музыкального: мысленно я неоднократно возвращался к этому впечатлению, пока однажды, в самолёте, не сформулировал (мне было страшно лететь и я "отвлекался" от полёта единственно доступным для себя способом - письмом , что самое важное в сочинениях и исполнениях Россини – ощущение бесперебойно работающего механизма.

Это, кажется, Хайдеггер сформулировал, что техника запрограммирована на ошибку, сбой и катастрофу, однако, творчество Россини относится к эпохе, которая была устроена иначе: в ней всё, от времени до социума, работало именно что бесперебойно.

Тогда, на фестивальном концерте РНО, со мной случилась истерика и я не мог сдерживаться, разрыдавшись институткой. Через кресло со мной сидел автор пятнадцатитомного дневника, покойный ныне ректор Литинститута Сергей Есин, его явно раздражали мои попытки остаться максимально незаметным – но с предательскими всхлипываниями, судорогой плеч и носовым платком украдкой.

Такая реакция анонимного тюфяка явно шла противоходом посылу, идущему со сцены, где давали легкий, игривый и максимально жизнерадостный опус.

В том-то и дело, что чем оптимистичнее и бесперебойнее крутились оперные жернова, чем сильнее кайфовали оркестранты и исполнители от вдохновенно исполненной работы, тем безотчётно гибельнее и безнадёжно печальнее казалась мне эта «Золушка», противоречившая всему ходу современной жизни, нынешнему состоянию цивилизации вообще и России в частности.

Collapse )