February 12th, 2018

Лимонов

Февральские твиты

  • Чт, 08:29: Февраль начался с мороза и переменной облачности. Весь январь облаков не было - соответственно и снега тоже. Может быть, теперь выпадет, срамоту прикроет: вся лента в кружевах московских, вдруг и до нас теперь, после полнолуния, дотянется?
  • Чт, 15:01: Andrew Levkin обнародовал на замечательном сайте "post(non)fiction" мою самоуглублённую экскурсию (очерк, эссе в десяти главках) по церквям Мантуи с приятным количеством необходимых фотоиллюстраций: http://postnonfiction.org/narratives/mntja/
  • Пт, 09:40: Мои снимки за несколько лет работы фотоаккаунта на яндексе (до этого был глупый Радикал, а ещё до этого - фотохранилище ЖЖ) набрали 5 миллионов просмотров. Здесь могла бы быть ваша реклама: https://twitter.com/Bavilsky/status/959315589796741120/photo/1?utm_source=fb&utm_medium=fb&utm_campaign=Bavilsky&utm_content=959315589796741120
  • Пт, 12:39: Второй день снег идёт настолько нехотя, точно против своей воли - даже не прикрывая собой солнце, как грибной снегопад, де, люди просили-молили, так отчего б не посыпаться?!
    Но через не хочу, демонстративно ажурным слоем не толще постного блина на молоке, с видимым усилием, словно бы проникая сквозь тысячи фильтров и необязательных причин...
  • Пт, 13:45: Косвенный пример снимка хорошего (выше среднего) качества: прогоняешь его сквозь фильтры и подлецу все к лицу - в любой набор изменений легко вписывается как в родную среду обитания. Но лучше всего, естественно, он воздействует в своём собственном соку.
  • Пт, 13:47: Во сне нельзя быть одиноким
  • Пт, 13:48: Принимать душ в чужом доме всегда холоднее.
  • Сб, 12:08: Иногда туман - это просто туман. Не выбросы, не ОРЗ, явленное в ощущениях, не смог, но заблуждение сетчатки и искажение перспективы столпами лилового света и поселковых достопримечательностей, цвета выцветшего полароида.
    С ним, правда, ничего нельзя сделать, в темноте невозможно использовать: цифра не берёт одуваны да бархатцы придорожных огней и остается лишь то, что лучше всего у меня получается - сублимировать да мечтать, представляя, что не до ближайшего "Магнита" по выселкам бредёшь, но ищешь в Ферраре точки, с которых "Под облаками" снимали.
    И, только по какому-то досадному недоразумению, не находишь...
  • Сб, 12:09: Айфон (интересно, кстати, касается ли это смартфонов других марок?) идеально вписывается в любой натюрморт. Поразительная фотогения, помимо прочего, говорящая о полном совпадении с "духом времени".
    Только увидишь композицию с айфоном, метнёшься сделать снимок, как доходит, что это же невозможно, когда фотографируешь только телефоном.
    Хороший повод купить камеру или, наконец, решиться осуществить месту о полароиде.
  • Сб, 18:47: Иногда туман - это просто туман. Не смог, не выбросы, не ОРЗ, но искажение перспективы столпами света и поселковых… https://t.co/zgedsG6vQ1
  • Пн, 21:11: В русской Википедии нет статьи о Мартине Мункачи. В статьях о нем на других языках (даже английском и венгерском) нет его фотопортрета.


  • Collapse )
Лимонов

Слово дня. Руритания

Руритания (Ruritania) — распространённое в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа «Узник Зенды», опубликованного в 1894 году и неоднократно экранизировавшегося.

Руритания дала название явлению «руританских романов» (ruritanian romances) — эскапистскому подразделу приключенческой литературы конца XIX и начала XX веков. Их действие происходит в аристократических кругах вымышленных стран, где бурлят политические интриги и романтические страсти. Эталоном руританского романа может служить «Принц Отто» Р. Л. Стивенсона (1885).

Collapse )
Лимонов

Роман "Пармский монастырь" Стендаля в переводе Н. И. Немчиновой. Бонус про Парму из травелога

К Стендалю и самому хочется применить слово «кристаллизация» –«Пармский монастырь» (в других переводах – «Пармская обитель») построен на постепенном нарастании и кристаллизации «болтовни» – приёма свободного течения текста, будто бы разливающегося естественным образом, никак не сдерживаемым оковами композиции.

Точно встав на путь такой болтовни (рассказывать, а не показывать), хорошо известной и по другим книгам Стендаля, писатель не может противиться потоку и его всё отчётливее сносит на скороговорку.

История потомственного дворянского своевольника и аристократа Фабрицио начинается настолько эпичненько, что не сразу понимаешь, кто будет главным героем – так много мелькает вначале романа второстепенных лиц.
Фабрицио выделяется на фоне фона во время битвы при Ватерлоо.

Это те самые описания войны, чья бессмысленность и повседневный ужас особенно ярко выражаются через детали, что привлекли сначала Бальзака, а затем Льва Толстого, много чем Стендалю обязанного.

Собственно, этим принципом большое в малом, частном случае приёма показывать, а не рассказывать, привлекшим Льва Толстого при работе над «Войной и миром», Стендаль увлекается только в самом начале «Пармского монастыря», далее всё время ускоряя повествование.

Фабрицио и его родственники постоянно, чуть ли не в режиме телесериала, продуцирующие события (из-за чего роман этот оказывается не «про свободу», как поясняет Википедия, но про своеволие аристократического семейства, совершающего ошибку за ошибкой), будто бы не оставляют автору никакой иной альтернативы, кроме вот этой самой кристаллизации скороговорки.

Кажется, именно этот словесный слалом, преувеличенный путанным синтаксисом, привлёк внимание Пруста, думающего о Стендале с его приоритетом великосветских раутов и журфиксов над всеми остальными поводами описаний, как об одном из источников своих «Поисков».

Другим таким источником Пруст называл, между прочим, Бальзака и тоже понятно почему – «Поиски» точно так же перенаселены героями, кочующими из тома в том и постоянно меняющими главные роли на второстепенные, и наоборот.

Болтовню, маскирующую жесткость (замотивированность) замысла и структуры хочется обозначит началом импрессионизма в литературе, несмотря на то, что в то время, когда Стендаль работал над книгой, никакого импрессионизма ещё не существовало, а верхом художественной эволюции (если верить восторгам из его же травелога «Рим, Неаполь и Флоренция») являются болонские академики вообще и Гвидо Рени в частности.

Collapse )
Хельсинки

Сборник рассказов Элис Манро "Тайна, не скрытая никем". Издательство "Азбука", 2017

Чехова в связи с рассказами Манро поминают ещё с решения Нобелевского комитета, что выглядит нелепым и даже глупым.
Рецидивом маркетинга, которому сборники рассказов продавать сложнее, чем романы.

Читать такие сборники тоже труднее – объём у них примерно такой же, как у среднего романа (тем более, что в сборнике Манро – восемь весьма объёмных текстов и это, конечно же, если в российском измерении, то повести), но усилий на его освоение требуется больше.

Из-за чего я и заключил, что размер важен только для режима погружения, а для читательских усилий проживание текста от размера не зависит.

Значит, схема восприятия и затраты усилий для «романа» и для «рассказа» одна и та же, просто рассказы чаще требуют заныривать и выныривать, постоянно перестраивать эквалайзер на обживание новой ситуации с нуля.

Это и требует завышенных трудозатрат, которые в романе или тексте погружения размазаны по поверхности тонким слоем.

Ведь даже если время от времени в текстах сборника мелькают одни и те же персонажи (это воспринимается нечаянной радостью и наградой – любые намёки на соединение отдельных текстов в циклы; видимо, я люблю всё непреднамеренно-намеренное, ласкающее моё чувство логического), всё равно эти начала непредсказуемы – Манро описывает, с разных сторон, один и тот же городок, но всё время меняет эпохи, от конца позапрошлого века до, кажется, совсем уже нынешних времён.

С Чеховым у неё нет ничего общего – это качественная, умная, тщательно и со всех сторон обдуманная женская проза, состоящая из отборных (в том смысле, в каком овощи перебирают, отбирая высший сорт от первого и, тем более, второго сорта) историй: женских судеб, затёртых тисками и льдами обстоятельств.

Переводя на язык родных палестин, больше всего это идеальное скольжение по миру соседей и попутчиков напоминает рассказы и повести Людмилы Улицкой.

В этих рассказах нет социальной или, тем более, общественной подоплёки, оценок и, тем более, оценочных описаний, позволяющих уловить отношение автора к написанному.

Но Манро не ставит диагнозов, не клеймит и не юродствует.
Она создаёт истории, внутри которых обязательно возникает вещество читательской заинтересованности.
То есть, она плетет обстоятельства не просто так, но чтобы подкинуть читателю его собственный интерес.

Этот механизм включается не сразу, но он обязательно зашит внутри каждого рассказа и читатель, как рыбка на приманку, идёт для того, чтобы к этому манку причаститься, получив странное удовольствие внутреннего расширения текста.

Collapse )