November 12th, 2017

Хельсинки

От каналов к каналам или 17 лет спустя

А это - уже совсем другой город, из иной оперы (каналы не в счёт), данный для того, чтобы замерить масштаб и особенности существования итальянских городов – здесь же совершенно особая жизнь, которую хочется назвать пост-трезвость.

Это становится сразу понятным, только выходишь из самолёта. Здесь вам равнина, здесь климат иной («Голландия есть плоская страна, переходящая в конечном счете в море, которое и есть, в конечном счете, Голландия.…») – резкость оптики подкручивается сама собой, итальянское сфумато сползает, как последняя позолота, уступая место чему?
Иному градусу радости и сытости сырости, внутри которой зашит «глубокий обморок вселенной».

Вот те же каналы, в отличие от венецианских, не создают препятствия, но помогают ориентироваться в саду разбегающихся тропок. Их тут далеко видно, причём во все стороны света, как если поверх голов смотришь.

Они не сшивают город, но разваливают его, разваленный, на ломти. Улица становится более подробной: она уже не вживлена в какой-то дополнительный контекст, но является сама собой, хотя, разумеется, и состоит из старинных домиков в два-три оконца.

Мне повезло (спасибо Глебу и Кате) жить мордой в канал, когда окна выходят на воду и с первого этажа можно спуститься в маленький секретный садик, упирающийся в окна жилой баржи напротив.

Штор нет, появляется возможность изучить жизнь соседей – семейной пары в возрасте (на соседней барже, если против течения, живёт молодая семейная пара, они любят ходить голыми). На другой стороне канала – мексиканский ресторан.

Сначала на воде появляются уточки, затем проплывают лебеди. Зелёный попугай сидит на дорожном указателе.
Необычный, конечно, опыт: вода разносит звуки по округе (особенно достаётся колоколам на башне, вписанной в перспективу – до неё идти минут пять, но звуковые чётки она перебирает практически под ухом), слышны шины велосипедистов, сворачивающих возле моста налево.

Соседка разговорилась с соседкой. Проехала машина, чиркнув фарами по извёстке в комнате, вновь стало тихо, но не темно – фонари погаснут, когда рассветёт.

Collapse )
Лимонов

Рейксмузеум как главное хранилище голландской идентичности

Когда 17 лет назад, накануне Миллениума, я первый раз попал в Рейксмузеум, он был сугубо художественным музеем: картины, да скульптуры, и только. Очень хорошо помню ощущение провинциальной затхлости в нём, возникающее всюду, где есть масса «малых голландцев», распространяющих тёмный свет.

Дело не в самом музее (голландские искусствоведы, кураторы и специалисты – вместе с французскими и английскими – едва ли не самые продвинутые в Европе), но в особенностях местного искусства, которое, если помните Эрмитаж, идёт не только после итальянского, но даже и после французского, немецкого, где-нибудь вместе с бельгийским. До Шатрового зала ещё добраться нужно, преодолев искусы не только живописи и пластики истории европейского искусства, но и дворцовых покоев Зимнего дворца.

После моего визита, Рейксмузеум закрыли на глобальную реконструкцию и ребрендинг: изначальное здание законсервировали с помощью стекла и дополнительных площадей, перекрыли внутренние дворы, куда вынесли входную зону (теперь она отчасти напоминает луврские дворы, но только без статуй), исторические галереи дополнили новыми залами и вместительным подвальным этажом, который теперь стал чуть ли не главным (по крайней мере, для меня), так как именно там теперь «итальянцы».

Старое здание теперь спорит с новыми объёмами, в которое отныне вписано. Ценной оказывается не только древняя древность, но и относительно новая «старость»: разумеется, Рейксмузеум – детище XIX века (основан в 1808 году братом Наполеона, а эмблематическое здание, ставшее не только символом, но и сутью главного голландского собрания, построено в 1877 – 1885), во времена, когда все страны обзаводились институциями самосознания, выполненными в эклектическом историческом стиле, заимствующем микс элементов предыдущих эпох для создания подчёркнутой торжественности (у нас под эту тенденцию легко подпадают и Пушкинский музей и Исторический).

В начале XXI века всё, что старше 50 – 70 лет становится историей, не говоря уже о проявлениях «железного века», который почти на глазах идёт ко дну непрозрачности, слипаясь не с современностью, а с классицизмом и даже барокко-рококо XVIII и даже XVII веков.
Я-то ещё помню совсем другую географию исторического времени и восприятие XIX века как почти буквального вчера, последствия которого задавали очертания, в том числе и последней четверти ХХ века. Теперь всё изменилось и вчерашнее стало позавчерашней потемневшей пористой льдиной, едва различимой у линии горизонта.

Схожую процедуру, которую хочется назвать «наглядной консервацией» (видимо, это голландская мода такая) проделали с соседским Стеделиком – его исторические фасады теперь тоже за стеклом – чтобы визит в музей вмещал не только коллекции, но и кафе с магазинами, так естественно вошедшими в раздвинувшиеся стеклянные пустоши.

Музейная площадь, на которую выходят здания четырёх центровых амстердамских музеев, до сих пор формируется. Это огромный, неудобоваримый пустырь (сейчас на нём заливают каток), легко выдерживающий когда от него откусывают большие застеклённые куски.

У Мюсёмплейн есть границы и очертания, но нет нутрянки. Есть подземный паркинг и супермаркет снизу и музейный магазин, а также кафешки по краям – вся эта разверстая рана, странным образом, противостоит регулярной застройке остального Амстердама. В нём, впрочем, много парков, промежутков и внутренних остановок и отдельных кварталов.

Collapse )