August 19th, 2017

Паслен

"Нортенгерское аббатство" Джейн Остин в переводе И. С. Маршак

Кэтрин, английская душою, читала очень много [готических] романов. Они заменяли ей, дурнушке с пацанскими манерами, унылую реальность многодетной семьи небогатого священника.
Поэтому, когда бездетные состоятельные соседи на пару недель поехали в курортный Бат, позвав Кэтрин с собой, она с радостью согласилась.

Птичка вырвалась. В Бате (Остин хорошо знала атмосферу этого города – какое-то время семья её жила в Бате) на одном из балов она познакомилась с богатым ухажёром, который, правда, на следующий день исчез.

Разумеется, Кэтрин начала тосковать по Генри, плакать и заламывать руки, но только когда оставалась в полном одиночестве, так как показывать горе публично как-то не принято.

На людях важно вести себя сообразно кодексу поведения порядочной девушки (какой же это ужас-ужас кататься с молодыми людьми в открытой двуколке без сопровождения старших!), то есть быть максимально честной, искренней и предсказуемой – так же, впрочем, как предсказуемы и другие представители джентельменской культуры, в которой важнее всего не создавать другим сложностей.

Уже не в первый раз, Остин делает своих героев и обстоятельства, в которые они попадают, неразрешимыми именно из-за приверженности к добродетельному кодексу поведения.
В финале он обязательно будет вознаграждён, а порок, конечно же, попран.

Однако, между внешним и внутренним всегда существует огромный зазор, особенностям которого, на первый взгляд, и посвящено «Нортенгерское аббатство».

Но только на самый первый, так как книга эта – о литературе и ментальных конструкциях, провоцируемых культурой (литература – частный, но выпуклый случай её действия) и определяющих человеческое существование.
Способных определить, исковеркав судьбу, заплутавшую в химерах, если та вовремя не спустится с небес на землю – и не захлопнет очередной роман.

Этим самым, кстати, один из первых романов Джейн Остин весьма напоминает недавнюю книгу Андрея Зорина «Появление героя», показавшего как подобные «эмоциональные матрицы» возникают на примере русской культуры раннего романтизма.

В «Новой газете» мне приходилось писать об этой великолепной книге, повествующей о судьбе Андрея Тургенева, чья жизнь и смерть оказались запрограммированы чтением одних книг («Страдание юного Вертера» Гёте) и не чтением других («Рене» Шатобриана, дававший возможность выхода и разрешения любовных противоречий, опоздал с русским переводом и Тургенев погиб).

Collapse )