paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневники Ивана Бунина 1881 - 1953

На первый взгляд, тетради Бунина меньше всего напоминают писательские дневники: вопросы писанины занимают в них одно из последних мест - в ситуации когда ни о чём другом писать, вроде, нечего. Особенно хорошо это видно на двух записях, раскрывающих начало и конец работы над "Тёмными аллеями". Первая запись, к ним относящаяся, фиксирует зарождение замысла, вторая - список дат, в которые были написаны те или иные тексты (такая же запись есть и про "Жизнь Арсеньева", практически не фигурирующего в списках "трудов и дней").

"Вчера ещё читал "Вечерние огни" Фета - в который раз! Теперь, верно уже в последний ы жизни. Почти всё из рук вон плохо. Многое даже противно - его старческая любовь. То есть то, как он её выражает. Хорошая тема: написать всю красоту и боль такой поздней любви, её чувств и мыслей, при всей гадкой внешности старика, подобного Фету, - губастого, с серо-седой бородой, с запухшими глазами, с большими холодными ушами, с брюшком, в отличном сером костюме (лето), в чудесном белье, - но чувств и мыслей тайных, глубоко ото всех скрытых.
А у меня всё одно, одно в глубине души: тысячу лет вот так же будут сиять эти дни, а меня не будет. Вот-вот не будет.
Был в Cannes, хотел купаться и не купался - ещё только начали ставить кабинки
". (29.07.1940).

Очень типичная бунинская запись - ворчание на литературу, нарастающий страх перед смертью и любовь к купанию (кажется, Бунин ходит на пляж в любой ситуации: весьма эффектно когда заметки о купании сопровождают сводки продвижения сначала гитлеровских, а затем советских войск во время Второй мировой).

Самое писательское здесь (и в этой записи и в дневниках Бунина вообще) - повышенное внимание к коллегам, пристрастные оценки классиков и современников. Когда не пишется (а, чаще всего, именно так и бывает) и некуда бежать от войн и революций, Бунин много читает. И почти никому не удаётся заслужить похвалы. Понятно, когда дело касается современников - от Горького и Мережковского до Мориака и Жида, но Бунин не щадит и классиков (о которых параллельно писал с придыханием в своём главном романе).

"Перечитываю Куприна. Какая пошлая лёгкость рассказа, какой дешёвый бойкий язык, какой дурной и совершенно несамостоятельный тон…" (21.05. 1911)

"Читаю Блока - какой утомительный, нудный, однообразный вздор, пошлый своей высокопарностью и какой-то кощунственный. <…> Да, таинственность, всё какие-то "намёки тёмные на то, чего не ведает никто" - таинственность жулика и сумасшедшего. Пробивается же через всё это мычание нечто, в конце концов, очень незамысловатое…" (20 сент./3 окт. 1920)

"Убеждён, что Гоголь никогда не жёг "Мёртвых душ". Не знаю, кого больше ненавижу как человека - Гоголя или Достоевского" (30.04.1940).

При том, что, справедливости ради, нужно сказать, что, время от времени, Бунин перечитывает важные для себя книги и, как в случае с "Былое и думы" оценка произведения меняется (правда, в случае Герцена с плюса на минус) и что, вообще-то, мизантропом Бунин не был. Его пристальное чтение - взгляд ремесленника, на себя прикидывающего стратегии в перенаселённой коммуналке вынужденного сосуществования как во времени, так и в языке. Любое негативное высказывание переводится с "бунинского" на "обычный" как "я бы так не сделал". Ну, или же - "я бы сделал по другому"…



Весь Бунин

Такими должны быть дневники не писателя, но художника - в них слишком много описаний природы, которые Бунин постоянно, с самых первых записей, сделанных в десятилетнем (!) возрасте, разминает, постоянно записывая и как бы зарисовывая окружающие его ландшафты, погоду (весьма красноречиво, кинематографически даже, иллюстрирующую в его прозе состояния персонажей), состояние неба (особенно Бунина интересуют облака и, почему-то, Луна).

Точно Бунин воплощает завет Джона Рёскина о дневнике рисовальщика, ежедневно фиксирует сезонные приметы, пейзажи, натюрморты, останавливаясь перед красотой, окружающей сознание, переводящей её, с помощью пера и бумаги, на вечное хранение.

Так, повторюсь, видимо, было с самого начала - уже бумаги, оставшиеся с юношеского времени, несут наблюдения и заготовки, способные пригодиться дальше. Бунин с самого начала знал, что он станет писать и вырастет в писателя, у него не существовало иного пути или альтернативы.

Возможно, отсутствие метарефлексии, свойственной другим литераторам (редкий случай похвалы чужим достижением - радость от египетских писем Флобера, который любил в своих письмах давать советы и писательские рекомендации), связано с тем, что Бунин слишком рано начал, успев полной ложкой накушаться "литературы" ещё в дни "орловской" юности. Кажется, это Джойс (или, всё-таки, Беккет?) однажды заметил, что с настоящим писателям [таков, де, косвенный признак настоящести] о литературе не говорят…

Тем более, что главным нервом всей бунинской жизни, если верить дневникам, был вязкий, навязчивый, непроходящий страх смерти, от которого книги лишь слегка отвлекали. И когда писалось самому, Бунин писал, а если не писалось - читал. А тут уж не до метарефлексии.

Впрочем, о подлинном состоянии дневников судить сложно - от ранних лет нам остались отдельные фрагменты, которые в течении недели 1940 года он для чего-то ("…зачем многое оставляю и переписываю - неизвестно…") переписывал из старых бумаг ("…многое рву и жгу…"), составляя что-то вроде одному ему понятной хроники первых осмысленных десятилетий. Набор "служебных огней", способных, если знать ключ, развернуться в полноценные эпизоды. Думаю, Бунин сохранял эти "опорные сигналы" примерно так же, по тому же принципу, что и Чехов, составлявший свои записные книжки (ох и достаётся же этим блокнотам, выискивающим в людях только самое гадкое, от Бунина) - не на показ, но подспорьём в работе.

В "Жизни Арсеньева" (совсем как, между прочим, в первом томе у Пруста) приведены первые пробы пера главного героя - несколько страниц этюдов и набросков, в весьма изменённом виде перекочевавших в роман. Бунину важно показать (себе?) с чего (и как) он начинал, прежде чем достиг вершин ремесла (про это, кстати, есть отдельная точная запись: "Бетховен говорил, что достиг мастерства тогда, когда перестал вкладывать в сонату содержание десяти сонат", 06.07.1935), став лучшим стилистом русского языка. Алексей Арсеньев весьма похож на Ваню (Яна) Бунина - показательно, что для рассказа о многих важных событиях первых 25-ти лет бунинской жизни, вдова его использует в своих воспоминаниях целые абзацы из главного его текста.

Если расхождения и есть, то они - в степени умелости передачи оттенков, которые возникают, но, разумеется, не сразу. Остатки юношеских тетрадей, оставленные Буниным, демонстрируют его гипертрофированную влюбчивость, под разными личинами перекочевавшую в тексты, как если она почти сразу излилась в мир густым эротическим потоком, но вот то, как это томление передаётся - лучше читать позднего Бунина, а не раннего. Хотя сравнивать, конечно, интересно и даже важно - редко у кого в последнем томе найдёшь столь наглядные разночтения.

Случайно или нет, но пика описательской плотности природоведческие зарисовки Бунина достигают в периоды исторических обострений. Первый раз я обратил на это внимание, читая записи 1905 года об одесских погромах, однако наиболее яркие и мощные зарисовки природы сопровождают деревенскую жизнь 1917 года, плавно переходящую в рассказ о революционных ужасах, которые Бунин вместе с женой Верой переживал в Москве и в Одессе (именно они позже составят подборку "Окаянных дней"), точно предчувствуя разлуку с родными местами на веки вечные и пытаясь запечатлеть их как можно точнее.

Оказавшись во Франции, опять же, если верить записям, оставленным Буниным, он начинает замечать цвет цветов или облаков далеко не сразу - более-менее систематические "упражнения на стиль" возникают в конце 30-х, когда сознание не просто укореняется на новом месте, но окончательно перестаёт чужеродиться, становится естественным фоном, с которым писателю бунинского склада, только и можно (нужно) работать, извлекая из него самое что ни на есть типическое, обобщая.

"Опять думал нынче: прекраснее цветов и птиц в мире ничего нет. Ещё - бабочек…" (23.05.1942) Очередной раз к систематическому ведению дневника Бунин возвращается в сороковом году, вероятно, для того, чтобы оставить ежедневную хронику военных новостей и голодной (о скудности питания, которое, разумеется, он сравнивает с российской проголодью 1918-го года, он пишет едва ли не каждый день, достигая в этих причитах едва ли не розановского накала) жизни, точнее, коллективного выживания на фоне этих новостей, звёзд (Бунин, наученный старшим братом Юлием, с детства знал и различал созвездья, обладая редкостным зрением) и периодических бомбежек.

Для меня эти тетради Бунина - важнейшие свидетельства бумажности, проницаемости любых границ, как государственных, так и экзистенциальных, переходящих друг в друга, когда государственные границы становятся бытийственными - и наоборот. Ведь постоянно читая газеты и слушая радио в 1940-м, отслеживая перемещения фашистских войск в Африке и описывая включение в войну Италии, он пока даже и не представляет во что всё это, в конечном счёте, выльется.
Но, охваченный, "вместе со всем прогрессивным человечеством", этой вот информационной лихоманкой, невольно показывает постепенное складывание новой геополитической реальности, миновать которую становится невозможным.

Я, конечно, с особым вниманием следил за реакциями Бунина за тем, что происходит на территории СССР, как он обескуражено перечисляет сданные, а затем отвоёванные населённые пункты (не забывая, при этом, ходить на пляж, ворчать на нахлебников - Галину Кузнецовой с её подружкой Марго Степун, А. Бахраха и Зурова и на русских, а так же нерусских писателей, маясь глазами и зубами, круглосуточно подмерзая и корчась от голода), регулярно сравнивая сообщения советского и германского радио, уличая их в систематической лжи, надеясь сначала на англичан, затем на американцев.

Бунин радовался сопротивлению советских людей и тому, что, наконец, освобождаются его родные территории (с особым ужасом он пишет о захвате Орла и погоста, на котором лежит его мама), ни единой интонацией не проявляя, вроде как, свойственной себе мизантропии, если дело касается действительно чего-то существенного. Бунину неважно, под Сталиным страна или под Романовыми, главное, чтобы она жила в мире. Негатив, если он и возникает, целиком сливается на немцев, внутри освободительной войны политика Бунина не интересует.

"23.7.44. Взят Псков. Освобождена уже вся Россия! Совершенно истинно гигантское дело! <…>
Звёздные ночи. Млечный Путь фосфорически-дымный, будто студенистый. В его конце, почти над Эстерелем, мутные крупные звёзды. И миллионы, миллионы звёзд!
Под Брадами убито 30 т. немцев
…"

Вначале весны 45-го года дневники прерываются: до смерти осенью 1953-го, Бунин сделает ещё только пять небольших заметок. По одной в 1946-м и 1949-м, и три в 1953-м, примерно за полгода до смерти. Всё об одном и том же - уже очень скоро "всё поглотит могила", всё в прошлом, когда завидуешь уже даже воспоминаниям о предыдущем годе, а то, что было в России, ну, или в первые годы эмиграции, кажется важнее даже Нобелевской премии, о которой, впрочем, Бунин тоже регулярно вспоминает.

Есть, правда, там одна запись о Нюрнбергском процессе, которая, кажется, характеризует особенности и ценностные приоритеты Бунина с максимальной полнотой: "Всё думаю, какой чудовищный день послезавтра в Нюрнберге. Чудовищно преступны, достойны виселицы - и всё-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми. И совершенно невозможно представить себе, как могут все те, которые послезавтра будут удавлены, как собаки, ждать этого часа, пить, есть, ходить в нужник, спать эти две их последние ночи на земле…" (14/1 окт. 1946. Покров. Рождение Веры)

Бунин и был последовательным художником, воплощавшим мысли и чувства через точно собранные и переданные пластические образы. Особенным философом его не назовёшь - концептуальная база бунинских текстов, переведённая в иное агрегатное состояние и выраженная напрямую, в отличие от творений Достоевского или Толстого, которого Бунин читал даже в день смерти, может показаться бедной и бледной. Но это и есть классика жанра случай per se неразрывного и гениального единства формы и содержания, растворённых друг в друге, который возникает от большого ума и уникального мастерства.

Гуманизм Бунина растёт из самоотождествления с приговоренными к смерти: он ведь и себя, точно так же, чувствует обречённым на скорый уход. Правда, в отличие от фашистов, не знает точной даты (последняя запись его дневника именно об этом - "Через некоторое очень малое время меня не будет - и дела и судьбы всего, всего, будут мне неизвестны!", 02.05.1953), из-за чего, конечно, легче, но не на много. Я к тому, что это, кажется, и было основным человеческим и писательским свойством Бунина - обо всём судить о себе, выводить все начала и концы из собственных ощущений. А вот как, подымаясь над собственной телесной субъективностью, создавать типическое на уровне великих и вечных тайностей - тайна великая и более сокровенная, нежели все "тайны пола", вместе взятые.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments