October 1st, 2016

Хельсинки

Тавромахия. Музей Виктории и Альберта

В V&A мне едва не стало дурно: Стендалевка, таки, нагнала меня здесь – в этом самом странном, путанном и огромном лондонском музее, описать который так же невозможно, как и пересмотреть.

Вчера, вроде бы, потратил все метафоры, сравнения и превосходные степени на Британский, а тут всё, раз, и увеличивается тысячекратно – и количества экспонатов (галерей, людей, впечатлений) и экспозиционной непредсказуемости, плотность которой создаёт совершенно особую реальность. Из-за чего в V&A попадаешь уже даже не как внутрь интернета (сеть – нечто внешнее, заэкранное, касающееся лишь по касательной), но зарываешься вглубь солнечной системы, самозародившейся из множества самодостаточных планет.

Оглушённость возрастает из-за того, что какого-то особенно коренного интереса у меня в V&A не было. Зашёл (можно сказать, заглянул) на часок, чтобы поставить очередную галочку. Ведь понятно же, что теперь неизвестно когда попаду в Лондон, а есть не только человеческое любопытство, но и, например, чувство профессионального достоинства, требующее наглядно представлять о чём в твоей газете пишут.
V&A уже какой сезон является одним из главных нюсмейкеров музейного мира, причём не только лондонского или даже английского.
Думая о том, каким может являться типичный (ну, хорошо, ок, исключительный) «музей декоративно-прикладного искусства» и основываясь в думках на всём предыдущем опыте (особняк на Делегатской, венецианское палаццо Мочениго, Кунсткамера – так как декоративное не всегда можно отделить от этнографического, что удваивает не только адресность, но и размах коллекций) видел что-то вроде стильного викторианского особняка, заставленного витринами, в которых пышные платья или фарфоровые сервисы.

В реальности V&A оказался каре монументальных зданий вокзального типа с зелёным двориком внутри и крайне гулкой акустикой. Особенно на нулевом этаже, куда попадаешь прямо из-под земли: V&A крайне удобно и эффектно соединён с бесконечно длинной кишкой подземного перехода, начинающегося на станции Южный Кенсингтон и идущего непонятно куда.
Никогда не ходил по такому длинному тоннелю, отдельно завораживающему своими плавными изгибами и тотальной неопределенностью, даже сравнить не с чем (знаю, да, в своей жизни видел мало, может, исправлюсь) : превосходные степени V&A начинаются уже под землей. Задолго до того, как попадаешь в хаос этажей, галерей, хранилищ и переходов (многие из них, между прочти, оформлены фресками и панно Эдварда Бёрн-Джонса, на которые, вот, уж точно, никто совсем не обращает внимания.

Это здесь попросту невозможно: внимание подавляется и окончательно рассеивается до нарушений вестибюлярного (от слова «вестибюль») ещё в пределах вступительного фойе – поразительно, конечно, как уже в этом хаосе входного холла, смешенного со скульптурной галереей, переходящей в галерею средневековых витражей и деревянных фигур, с магазином и кассами, V&A умудряется многократно обскакать Британский музей, своего главного, безусловно, соперника. В чём-то даже двойника.

Collapse )