September 15th, 2016

Карлсон

Лондон как предчувствие

Давно хотел провести такой «следственный эксперимент»: описать ощущения от города до того, как ты в первый раз в него попадаешь. С тем, чтобы затем можно было сравнить «картинку» и почувствовать разницу. В этот раз чистота эксперимента усугубляется дебютом в новой стране и в новом языке. Это же, вообще-то, круто оказаться внутри капсулы английского языка – в Лондоне, который, к тому же, мне пару раз снился.

Есть несколько городов, которые снятся (Харьков, например) непередаваемым сочетанием пространственных и временных эмоций, непонятно откуда берущихся. Явно же, что не из фильмов и не из книг – Лондон приходит ко мне не из Диккенса и Лоуча, но вербализацией моей собственной внутренней матрицы. Одной из. Залетели на территорию Белоруссии. Эти карты имеют больше отношения к физиологии, нежели к рацио, к каким-то не выходящим на поверхность телодвижениям и даже внутренней жизни организма, заявляющего о себе через привычные человеку знаковые системы. Метафора города как организма буквальна и, оттого, безотказна. Углубляясь в топоним, движешься вглубь собственной неочевидности, вдруг оказываясь внутри многократно разбухшей карты, в миллионы раз превышающей тело наблюдателя.

Такие трипы посещают именно в новых местах, не только снимающих с восприятия стружку стереотипности, но и позволяющих какое-то время побыть не собой – тем городом, который надо пережить и усвоить. Помню схожие ощущения от Стамбула, когда переходя мост через Босфор, однажды, я вдруг почувствовал себя нервным импульсом внутри чьих-то чужих извилин, судорогой аминокислот, мыслительным сгустком, практически лишённым телесности. Было это в прошлом сентябре, столь непохожем на нынешний. Зато эта моя поездка в Лондон методологически схожа с прошлогодним вояжем без какого бы то галстука плана, без путеводителя. На живую нитку. И «по казённой надобности», то есть, с неким внешним делом, как раз и служащим пуповиной, соединяющей с реальностью.

Пересекли границу Польши. Иначе так легко потеряться: есть же такая фигура то ли сюжета, то ли речи про тотальную заброшенность (одиночество в толпе, экзистенциальную изжогу, отделяющуюся от восприятия чем-то вроде носовой слизи), которая всегда ощущается когда её нет (потому что когда ъект находится внутри заброшенности он переживает совершенно другие категории), похожую на спуск по бесконечной гранитной лестнице.

Собственно, поехать в какой-нибудь незнакомый населённый пункт, где говорят не на родном языке и всё привычное устроено немного иначе, и есть воплощение такой заброшенности per se. Даже самой страшной ночью не испытаешь того, что окружает сознание на солнечной стороне столичной улицы в полдень. И крик всех мужчин всех времён: «Что я тут делаю? Как я здесь оказался?», вообще-то, справедливый для любого жизненного момента, обретает в таких одиноких поездках последнюю остроту. Ведь если в «обычной жизни» мы оказываемся там, где оказываемся, благодаря (вопреки) розе нескончаемых обстоятельств (роза есть роза есть роза есть роза), экзистенциальное путешествие всегда нарочно, почти всегда искусственно сконструировано как повод к ненаписанному тексту (необязательно написанному, ок, необязательно запечатлённому, но, зато, обязательно облечённому в облачные, ибо бессознательные буквы).

Collapse )