November 23rd, 2015

Лимонов

"Вена, операционная система" Андрея Левкина" ("НЛО", 2012)

Автор пишет, что его книгу можно использовать как путеводитель, хотя по топовым достопримечательностям он не особенно-то и ходит. И даже оказываясь в музейном квартале, Левкин описывает временные выставки. Планы свои он выстраивает интуитивно, без особой внешней причины, ищет что-то странное, непередаваемое (дух места, исподволь перестраивающий структуру авторской личности через особенности особенно тонкого, утончённого даже восприятия окоёма), исходя из того, что главное здесь, и в Вене и в венском травелоге, сюжет не внешний, но внутренний.

История взаимоотношений с конкретным местом (пустой, опустошённой, ставшей провинциальной, столице некогда могущественной империи, так напоминающей Левкину его родную Ригу, практически исчезнувшую под натиском сначала советчины, затем возвращения к нынешней постмодернистской буржуазности) нужна автору для того, чтобы создать хронику воздействия Вены на конкретного человека, а так же стенограмму отклика органов чувств на то, что рядом.

В принципе, текст, по Левкину, может (и даже должен) начинаться в любой точке времени и пространства, поскольку нас всегда что-нибудь да и окружает. Какие-то конкретные протяжённости и территориальные (социальные, культурные) завихрения, невидимые излучения (смыслов, энергий или же просто ветров) и интенции – мостки направленности на ландшафт, пейзаж или интерьер. Такое влияние работает в оба конца: округа излучает сигналы, воспринимаемые человеком, извлекающим «красоту» из напряжённо вибрирующего (или, наоборот) расслабленного воздуха, точно слитки. Точнее, сгустки, ибо формулы и формулировки – это же всегда утолщения, причём необязательно текстуальные.

Текст, основанный на противоречии между конкретикой и умозрением, начинается с чего угодно, как бы внедряясь внутрь мгновения и точки пространства, как бы расширяя его изнутри. Достаточно зацепиться за какую-то ассоциацию или выплеск ощущения, чтобы он зажурчал, делая всё, что бытийствует или творится вокруг осмысленным и многоуровневым. Внедряясь под кожу города или мгновенья, Левкин вскрывает его многомысленную изнанку со всеми узелками, причинно-следственными связями и пересечениями явления с прочими про-явлениями (или сокрытиями) связей, завязей перекрёстных опылений, фонтанирующих потенциальными впечатлениями. Главное, во-первых, стать максимально проницаемым. И, во-вторых, проницательным, сочетая ремесло формулирования с внимательностью к миру…

Collapse )
Хельсинки

Сублимация грязной воды

Усталость порождает зазор в виде непрозрачного облака между памятью и словами. Обычно слова выпадают из внутренней копилки без какой бы то ни было задержки, точно шарики в «Спортлото»: посылаешь сигнал как протягиваешь руку – и вот оно, за доли секунды, вываливается в лобную долю, а уже оттуда перетекает в текст. Но если сильно притомился (а усталость лучше всего лечится именно текстом, дающим возможность переключиться) и уже вечер рабочего дня, между операционной системой и лексемами возникает что-то вроде умозрительного, однако, непроходимого тумана, отгораживающего усилие текстописания от усилия словоизвлечения. Точно выносной диск мозга начинает пробуксовывать, а день, со всей своей суетой и ненужными подробностями, уплотняет вещество, которым оперирует ОС, из-за чего импульсы и затребования проходят хуже, а, порой, и вовсе не достигают цели. Это, кстати, совсем не противоречит (но, напротив, несколько иначе, но тоже ведь) описывает изменения в структуре мышления и памяти, связанных с внедрением компьютеров под кожу.
Хельсинки

"Из Чикаго" Андрея Левкина ("НЛО", 2014)

Казалось бы, что мне Чикаго? В нём, конечно, живёт прекрасная Юля Гельман, приглашавшая в гости и регулярно постящая в ФБ дивные виды этого города – роскошные панорамные снимки и локальные ландшафты, передающие прелесть этого места, в общем, всё-таки, остающегося абстракцией. Фотографический стиль Левкина, тоже ведь балующегося съемками городских видов, прямо противоположен Юлиному: изображение на них, как правило, смазано и размыто. Горизонт завален, зато почти всегда видна фактура объектов, словно бы вырванных из непереваренного глазом сырья. Андрею любит вот это необработанное (неприготовленное) «мясо реальности», рваные его куски, обволакиваемые в текстах радужной слюной словечек, смешанных в нарочитом бормотании. Ибо метафизические вопросы чураются прямоговорения, требуют скороговорки, внутри которой проскальзывают уколы точности, за которые мы все его так ценим.

Проза Левкина так похожа на его фотографии (ну, или, наоборот) пристальным вглядыванием в «случайные черты», закономерности которых писатель и вскрывает. Поэтому города, которые он любит, по собственному признанию, больше искусства, выходят у него странными и наособицу – это перепридуманные города, точнее, достроенные даже не фантазией (поскольку в описаниях своих Андрей старается быть гиперреальным, особенно в отдельных деталях), но чуйкой. Тем, как они воспринимались в данный конкретный период времени, более никогда не повторяющийся. «Автор хочет предъявить некую часть реальности, точнее – её неизвестную, не названную раннее часть или же сущность. Да, это не самый рациональный вариант письма. Тут полагается работать интуитивно и чувственно…»

Таковы почти все его травелоги, за исключением, может быть, последнего, американского, где Левкин меняет чреду смазанных снимков, расплывающихся из-за слишком близкого приближения к натуре (обычно такие кадры отправляются сразу в брак), на сплошные крупные планы. Почти как у Юли Гельман: в Чикаго автор книги приезжает по приглашению Ильи Кутика, последнего, пожалуй, метаметафориста (не считая, разумеется, Владимира Аристова) для чтения лекций, поэтому здесь Левкин оказывается не один, как это у него в чужих городах принято. Андрея возят, показывают ему достопримечательности, почти всегда он – в компании Ильи и его жены, из-за чего описания Чикаго сделаны необычным для Левкина методом, будто бы стремящимся к объективизации. Из-за чего «Из Чикаго» начинает напоминать традиционный для СССР страноведческий очерк.

Collapse )