July 3rd, 2015

Хельсинки

Марсель Пруст "Под сенью девушек в цвету" (перевод Николая Любимова, рисунки Анри Матисса)

Только Достоевский и Пруст создают у меня сложно передаваемое ощущение какого-то дополнительного пространства, открывающегося не только при чтении, но и в жизни, когда их читаешь. Точно это пятое время года, маленькая жизнь, трассирующий тоннель, возникающий где-то у виска и почти видимый боковым зрением. Достоевский и Пруст, впрочем, писатели антагонисты, экстраверт и интроверт: один овнешняет внутренние ландшафты с помощью многоэтажного сюжета, другой превращает романы в трансляцию мыслительных процессов. Ведь знаменитый прустовский синтаксис - именно что демонстрация вызревания мысли, путь которой не бывает прямым и коротким. Прустовский сюжет вне усилий "топологического языка" скуден и разомкнут; попробуйте почитать пересказы и выжимки - это же бог весть что такое: медуза, выброшенная на берег.

Второй том, после первого-то, кажется торопливым и скороговористым; возможно, дело в переводе Николая Любимова, контрастирующего с интонационно расчищенной работой Елены Баевской. Хотя, может быть, дело ещё в восприятии этих самых мыслительных цепочек - чужих, и, значит, цепляющих не всегда, но только когда искрит действительно что-то совпадающее с твоим собственным опытом. Поэтому постоянно ловишь себя на возгонке автоматизма восприятия, когда читаешь поверх напечатанного, паря уже не в тексте, но в собственных мыслях; усилием сбрасывая себя на землю печатной страницы, возвращаясь обратно, перечитывая ту же страницу набело.

Возможно, в этом маршруте продвижения от "макро" к "микро", повторяющем структурную воронку "Улисса", начинающегося вполне связанно (фигуративно) и квазиреалистично, Пруст с каждым последующим романом спускается на психологическую ступеньку ниже, постоянно деля и расщепляя нарративные атомы на все менее и менее мелкие частицы первооснов. И, если иметь ввиду такой наплыв камеры и медленное проникновение "под кожу", становится понятным зачем нужно это кружение вокруг одних и тех же реперных точек. Начальная книга "Поисков" состоит из вполне эмблематических мизансцен, наглядно перетекающих друг в друга через вполне ощутимые границы, однако, в "Девушках" совсем иное агрегатное состояние текстовой архитектуры - парообразное, что ли, смещённое и постоянно плавающее.

В том числе, и среди разных видов творческой деятельности. Оставив музыку (тема "сонаты Вентейля") за скобками второго тома, здесь Пруст развернуто пишет - в первой части: о литературе на примере Берготта, о театре, вспоминая первую встречу на сцене с Берма, а так же о модной одежде как основе социальных и классовых отличий, быстрее всего бросающихся в глаза. Во второй, "с точки зрения искусств" безраздельно царит Эльстир со своей живописью, эликсир которой лучше всего подходит Эдуарду Мане, а не Клоду Моне, как мне казалось раньше.

Collapse )
Лимонов

"Все, кого ты любишь, попадают в беду". Песни среднего возраста Наталии Санниковой ("Воймега", 2015)

Про название. Оно очень точное. Раньше, когда Наташа ещё жила в Каменск-Уральском, она любила, время от времени, позвонить вечерком, поговорить о жизни. Зачастую, да почти всегда, Наташины рассказы о жизни "нашего круга" превращались в "список кораблей", состоящий из одних утрат - смертей да болезней: знакомые, друзья, родственники родных, соученики, кто старше, кто младше; кто загнулся от наркоты, кто от водки, кто от рака. Стихийная такая Петрушевская, организованная в перечислительный сермяжный эпос.

В универе у меня была одногруппница Ленка Михайлова с весьма похожим даром - сгущать вокруг себя "случаи из жизни", разрозненные, разнонаправленные векторы которых внезапно выстраивались в безупречную наррацию. Куда бы Ленка не пошла, какую бы квартиру не снимала, рассказы её плелись из чужих несчастий, образующих для неё спасительный просвет. Не зря же говорят, что когда тебе плохо, следует найти кого-то кому ещё хуже. Ну, и помочь. Или, хотя бы, сделать вид, что помогаешь. Потратить время и силы на другого человека. На других людей.

Я тогда уже говорил Михайловой то, что повторял Санниковой в каждом разговоре: "Да тебе нужно прозу писать!". Ибо, во-первых, перечислительная интонация Бродским не исчерпывается. Во-вторых, ужасы жути выглядят всегда привлекательно - если смотреть на них с безопасного расстояния. В-третьих, "наш круг", постоянно редеющий и испаряющийся на глазах, исчезнет без следа, если его не зафиксировать, не написать о нём. Кто, в самом деле, вспомнит Таню, Ваню и тётю Маню? Тут внимательного глаза мало, тут нужна опытная, набитая рука, способная бессмысленность жизни переплавить во что-то осмысленное. И, значит, стоящее.

Появление наблюдателя организует пространство вокруг; попросту проявляет его. Не было же ничего, "одна баба в очереди сказала", да вдруг алтын. Значит, дорос Каменск-Уральский до закрепления, докоптил до гения места, который (которая) за собой это место, короче говоря, и вытягивает.

Collapse )