April 8th, 2015

Хельсинки

Шестая симфония, Второй фортепианный концерт П. Чайковского. РНО. Н. Луганский, М. Плетнев. БЗК

Доведший темпы до максимального замедления, до эмблематического блеска, Плетнев начал «Патетическую» как в рапиде замедленной съёмки. Как на видио Билла Виолы. Точно Шестая грозит несчастьем, предначертанной бедой, которую, если нельзя избежать, хотелось бы максимально отодвинуть.

Перед началом С. шепнула мне, что два дня назад у дирижера умерла мама (значит, завтра похороны, тут же подумал я, поднимаясь по ступенькам), Плетнев вышел во всём чёрном (что, вообще-то, для него обычно), а играл без «сдержанных рыданий».

Медлительность, точно вслепую нащупывающая путь звучанию, странным образом, лишает трагедию пафоса: начинаешь следить (успевать следить) за процессом, а не за собственными чувствами, в которые погружаешься если не успеваешь обсасывать музыкальные мослы, ну, или же, если тебе неинтересно.

С Плетневым, точно стоящим на одинокой скале ровно напротив самостирающегося водопада, в котором исчезает привычная реальность, интересно всегда. В средней части вступления, вроде как, он начал было разгоняться, но к коде Adagio. Allegro non troppo опять максимально сбавил обороты, постоянно останавливая оркестр в паузах, которые у других дирижеров почти незаметны. Однако, Плетнев, волевым решением, раздвигал части внутри части, вслушиваясь в тишину едва ли не больше, чем в музыку.
Точно откалывал льдины от остатков классического, классицистического дискурса, отправлял их в вечность. Видно было, что паузы эти доставляют ему физическое наслаждение.

Дирижёрский мостик действительно похож на обломок скалы. С него Плетнев и взирает на медленно оседающий куда-то вниз, проваливающийся в пропасть привычный мир, оплакивая не себя, как это делал Зубин Мета неделю назад, потрафляя слушательскому самораспилу, и даже не мать, о влиянии которой на сына ходят легенды, но весь наш подлунный свет, с его привычными очертаниями.

Collapse )