December 22nd, 2014

Паслен

Все природные стихии

Свою первую в жизни ёлку Даня увидел сегодня в аэропорту Домодедово. Лена объяснила, что в Израиле, в том районе Рамат-Гана, далёком от тель-авивского центра и русских магазинов, где они обитают, тема нового года не особенно проявлена. Поэтому вся праздничная мишура обваливалась на четырехлетнего Даню в режиме реального времени - на моих глазах.

Между рейсами было достаточно времени для того, чтобы пройтись по второму этажу в режиме "экспедиции" (слово это, между прочим, он запомнил с лета и всё требовал повести его по рельсам), застревая возле каждой ёлочки, поставленной на пороге магазинов и кафе.

Первая елка случилась у нас прямо напротив кресел, в которые мы упаковались вместе с сумками после регистрации - как раз у газетного киоска. Но поскольку Даня не знал куда смотреть, что ничего не заметил, пока ему не указали на ель и не подвели к ней.

На секунду Данель замер, а потом начал трогать большие стеклянные шары. Ему было важно прикоснуться к каждой стекляшке - положить её на ладонь, ощутить прохладу стекла, шероховатые фактуры граней сосулек, уколоться искусственными иглами. Правильный, исследовательский подход, причём, подход опытного исследователя, понимающего, что понимание приходит через массу разрозненных сигналов.

Тут Даня увидел, что по другую сторону входа в газетный киоск (минеральная вода без газа по 97 за 0,25) стоит другая, точно такая же, ёлка. Побежал к ней, попав в поле зрения продавщицы, которая не смогла удержаться от эмоций, поморщилась. Даня стал трогать шары на другой ёлке, точно читал её смысл руками.

Collapse )
Хельсинки

Форменное безобразие

Пока дома все спали, по темноте, поехал в лабораторию, кровь сдавать на анализы. Между троллейбусом и маршруткой, выбрал вторую, чтобы быстрее, на голодный желудок, доехать. Но и ещё оттого, возможно, что соскучился по этой тёплой утробе, пропахшей бензином - советскому вертепу, похожему на собачье лежбище, в котором спят, свернувшись друг возле друга, щенки.

У троллейбуса - иной жанр общения с пространством, почти мгновенно заполняющем его салон, точно аквариум, зевающей пустотой. Троллейбус, даже переполненный людьми, почти всегда разрежен - из-за больших, немигающих окон, окантованных гладкой чёрной резиной и проливающих пустоту внутрь себя, за себя, на ребристый пол вагона. Впрочем, неважно. В маршрутке всегда играет глупое радио, передают монетки, взгляды встречаются, ходят по кругу, ведь это не метро.

Московский атмосферный фронт, с кисельной кисеёй, съедающей солнце без остатка (асфальтирующей небо ниже всяких крыш одной, сплошной, линией, ни пресечь, ни пересечь которую не представляется возможным) и даже намёка на остаток, переселился сюда, вместе с хмурью и повышенной метеочувствительностью, размножающейся почкованием где-то в затылке, ищущем опору. Светило, правда, выскакивало пару раз, когда рассвело, заставляя хвататься за фотокамеру как за сердце, но вскоре исчезло. Точно уехало в отпуск.

Живём мы в посёлке, почти на окраине, город начинается примерно остановки через три, после кольца у Мебельной фабрики, которой давно нет - в её цехах пару лет назад открыли гиблый супермаркет, как это принято в Химках у кольцевой; но город из-за этого к нам не приблизился ни на метр. Что гуд, так как местный особенный воздух - рельефный и даже слегка шероховатый как бок каслинского литья начинает утюжить бронхи с того самого момента, как выходишь из салона самолёта на трап.

В этом первом вдохе на родной земле, как в особенном оптическом приборе, умещается вся наша местная жизнь - с её раскавыченными особенностями, гуашевыми реками и разноцветными ветрами, суровым стилем карьерных напластований и прочими напластованиями из улиц и всего, что они в себе заключают, от людей до запахов их квартир.

Collapse )