November 26th, 2014

Хельсинки

Открытая дневная репетиция "Бах-ансамбля" Гельмута Риллинга в КЗЧ. Физиология оркестра

Костя Львов вытащил на дневную (начало в 11.00) открытую репетицию «Страстей по Матфею». Утреннее звучание действует как утренний кофе (так отличаясь от вечернего чая с темнотой за окном), поэтому я и поехал в полуденный КЗЧ. Тем более, что в последнее время заметил за собой куриную слепоту неохоты – любое вечернее мероприятие (особенно, если концерт) даётся мне с усилием. Заставить себя пойти на него сложно. Проблема не в выйти из дому (с этим вопросов нет), но в сломе графика дня, после которого восстанавливаешься. Проблема в отвлечении, в не-рабочем перерыве, нуждающемся в перенастройке эквалайзера.

Чем глубже погружаешься под воду – тем болезненнее даётся всплытие, а с утра и капельдинеры ещё совсем гибкие, и публика подбирается неслучайная. С ажитацией (билеты на вечер проданы). Фойе освещено лишь наполовину. Киоски с книгами и компакт-дисками стоят закрытыми (хотя буфет уже работает). Свет в переполненном зале (на репетицию продавали билеты по 500 руб и были заполнены даже балконы) не потушили. Дирижёр и руководитель «Бах-ансамбля» Гельмут Риллинг был в клетчатой рубашке, со спины, седыми вихрами, идеально напоминая Александра Константиновича Жолковского. Немецкие музыканты и наши хористы были в разномастной гражданке, что, странным образом, влияло на характер музыки.

Обычно исполнители одеты одинаково, из-за чего и кажутся солдатами, больше функциями, чем отдельными людьми. Отличаются они лишь лицами, из-за этого напоминающими (служащими) <музыкальными> инструментами, тогда как всё остальное «хозяйство» их скотомизируется, расплываясь в единое коллективное тело. Сегодня музыканты казались «шумною толпой», каждый сам по себе – и всяк на особицу. Что, впрочем, не особенно способствовало дальнейшей их индивидуализации. Как раз наоборот: перестав ощущаться чем-то цельным, рассыпавшись на атомы, напоминая людей на перроне станции метро «Маяковская», расположенной как раз под Филармонией, все они казались меньше себя самих. Самостираясь с помощью друг друга.

Когда с ёлки снимают игрушки, она кажется голой. Люди на сцене, но в повседневной одежде, обнажили не себя, но «физиологию оркестра». Машинерию часового механизма. Вдруг, как в позднем осеннем лесу, стало видно насколько концертная деятельность – сложный, взаимозависимый механизм, нуждающийся в тщательной проработке всех составляющих. И какая это покорная, сознательная работа, в которой, условно говоря, ожидание своей очереди не менее важно, чем точное попадание в образ.

Collapse )
Карлсон

Мои твиты

  • Чт, 19:55: Неожиданно для себя написал о книге интервью Ирины Врубель-Голубкиной "Разговоры в зеркале", изданной "НЛО": http://t.co/9Q4TaklMlJ
  • Чт, 06:43: Декабрист зацвёл.
  • Пт, 12:20: Андрею Красулину так понравился мой текст про его выставку, что он предложить его отдать в "Декоративное искусство": http://t.co/829rFVycoa
  • Пт, 21:27: Написал про «Вечерний Ургант» как телемагазин на диване - с важными, как кажется, мыслями не только о шоу: - Slon.ru http://t.co/zKQcc8411d
  • Сб, 23:56: Читая нон-фикшн (любой другой сильный, харизматичный текст) на самом деле, не проясняешь, но забываешь себя <изначального>.
  • Вс, 12:36: Как же меня убивает, что люди не могут жить вечно.
  • Вс, 13:11: Понял почему я не пью. Потому что я пишу. И дело не в том, что пишу я много и запойно, просто письмо помогает мне общаться и убивать время
  • Вс, 16:04: Утром просыпаешь с чувством, что уже пришёл на работу. Выключаешь вечером свет перед сном, как рабочий день заканчиваешь. Типа: уф, вот и отработал
  • Вс, 20:02: Последний день Помпеи. Реконструкция ландшафта, сделанная в Музее Мельбурна: http://t.co/inXPhGkpdD
  • Вс, 20:20: "Вашему покорному слуге" специально по-брежневски брови накрасили? Или это подсветили так неудачно?


  • Collapse )
Лимонов

"В гостях у Родченко и Степановой". ГМИИ. Музей личных коллекций

Для того, чтобы попасть на выставку, нужно прийти в Музей личных коллекций, пройти атриум и все экспозиции основного здания, временные и основные, чтобы, через крытый переход, попасть в новый экспозиционный флигель, открытый полгода назад. То есть, совсем недавно к МЛК присоединили ещё один двухэтажный особняк с лабиринтом небольших залов, в которых и проходит показ семейного архива Родченко и Степановой.

До выставки нужно дойти, углубиться в недра музея, миновав несколько шлюзов, чтобы оказаться как бы в нигде, в ситуации вненаходимости, как бы лишённых привычного времени и пространства, обладающих собственным хронотопом. Это важно, поскольку есть ощущение, что ты углубляешься в толщу времён, идёшь через эпохи, оказываешься в середине ХХ века, повёрнутого к его началу.

Родченко и Степанова, важные фигуры первого русского авангарда, она - амазонка, он - великий фотоглаз, работали не вместе, но рядом, оплодотворяя друг друга идейно и пластически. Выставка состоит из пяти разделов, указывающих на важнейшие если не периоды «творческой жизни», но важнейшие темы того, что, в конечном итоге, складывается в путь.

Начинается всё, разумеется, с конструктивизма, оформления обложек, разработок мебели и одежды. Родченковские коллажи и узоры для тканей Степановой, апофеозом которых оказывается международная выставка в Париже.

Отдельный зал-коридор посвящён родченковской фотографии. И, поскольку, в подготовке ретроспективы принимали участие наследники, здесь выставлены не только оттиски снимков, но фотографическая аппаратура.

Но самый интересный – второй этаж, посвящённый, во-первых, биомеханике Мейерхольда, в вещной разработке которой Степанова принимала участие, а, во-вторых, пластическим исканиям супружеской пары в абстрактной живописи и скульптуре. С картинами и абстрактными рисунками, коллажами, мобилями и ассамбляжами, отбрасывающими эффектные тени.

Отдельный зал-коридор отдан «цирковой» живописи позднего Родченко, фигуративной и немного наивной, как бы скрещивающей поиски Тышлера и Фалька. Цирк как странная и не самая очевидная нычка для советского деятеля культуры, чурающегося политической ангажированности и своего конструктивистского наследия – подобную расчистку факультативных ниш постоянно встречаешь на выставках советских художников выше среднего, прячущихся в ориенталистику или прикладные материи для того, чтобы сохранить остатки творческой свободы.

Collapse )
Хельсинки

"Волшебный рог мальчика" и Первая симфония Г. Малера. РНО. Дирижёр Пол Дэниел (GB). КЗЧ

Легкий, удачный концерт, покативший с самого начала как по рельсам; точно существовал где-то заранее, а сегодня взял и пролился. Всё сошлось – неслучайная публика (мобилки не верещали, а левый, междуномерной аплодисманс окончательно обмелел и даже иссяк после третей песни!!! Хотя кашляли, конечно, много – но куда ж в ноябре без бронхита?!) и её запрос на сильные, положительные эмоции; двухметровый дирижёр, похожий на кузнечика (как хорошо, должно быть, ему видны все оркестровые группы до самого донца), ну, и, разумеется, Малер.
К тому же, собираясь, я пожарил себе бифштекс с жаренной картошкой, так что на сытую голову Малер воспринимался особенно благостно.

В первом отделении давали десять песен из вокального цикла «Волшебный рог мальчика», в котором принимают участие два солиста, женщина и мужчина. Так вышло, что норвежское сопрано Биргитта Кристенсен (ширококостная скандинавская самопогружённая блонди) и немецкий баритон Штефан Генц (похожий на Кузю из «Универа») оказались полными противоположностями. Сопрано – интровертная, поющая точно внутрь себя, внешне статичная, внутренне крайне взволнованная, терпкая. Баритон – экстраверт, преображающийся перед каждым номером, с подвижной мимикой, помогающей «войти в образ» и пластикой тяжеловеса, никогда не смыкающего руки.

На авансцену они выходили по очереди, словно соревновались: вот один вес взят, а я посмотрю, как со следующим номером справишься ты. У них были и совместные номера, с некоторыми шероховатостями, когда было видно, что репетиций явно не хватило – и тогда соперничество возникало в пределах одного опуса.

Малеровским циклам нужен такой намеренно тусклый, как бы состаренный, заезженный голос, звучащий как бы с изнанки запотевшего окна, лишь изредка прорываясь наружу. Записи скрадывают остроту, вокального Малера можно слушать только живьём – вот как сегодня, когда в двух-трёх местах из-под придавленности общей задачи, в чётко установленных композиторам местах, певцы показывают силу и красоту своего голоса по-настоящему, а не так, как это требует Малер.
И тогда открывается, что в центре их – материализованный воздух, точно подсвеченный газовой горелкой; вещество повседневного, доведённое до осязаемой пустоты – по-ходасевичевски тревожной, по-георгияивановски опустошённой. «Точно длинный шарф кому-то вяжешь, Точно ждёшь кого-то, не грустя о нём…»

Collapse )