October 19th, 2014

Паслен

Datcha


Возраст на даче плывёт – особенно если не знать встреченного или увиденного на близком участке человека (спустя восемь лет все соседи поменялись): вне привычных примет городской статусности, почти раздетые, когда жарко, люди здесь являют себя в минимуме семиотического обаяния.

Поневоле, поэтому, кидаешься к любым социальным знакам, вполне, впрочем, обманчивым – какое радио на чужом участке играет, какие парники у соседки, груши-яблоки. Да, машины, опять же – их, как тапочки, оставляют в прихожей длинного, как кишка, коридора общей улицы.

В разговор не вступаешь, но избежать его невозможно: слышимость в загородных хрусталях немилосердная (потому-то про радио написал в первую очередь, Шёнбергом их душить, что ли, поющим из-за забора голосом Стаса Михайлова, или душить Курляндским?) – и про всех как-то всё сразу становится понятно, точно интуицию твою обостряет время, потраченное на обустройство своей территории, все эти человекочасы и вечностимиги, коими полита каждая заросшая ныне ветвь.

Сразу целиком себя являют, в промельке оставленных дел, на случайных территориях-сцепках: окончательно или неокончательно пожилой человек, ребёнок или садовод-любитель-без-возраста внутри ситуации когда возраст и так плывёт.

Причём и у тебя тоже, так как нахлынули воспоминания, окружили щербатые и драные вещи с роскошным провенансом, тянущим на отдельную новеллу, вставную как дедушкина челюсть.

Collapse )
Хельсинки

«Повесть о Сонечке» Марины Цветаевой


Точно здесь, внутри книги, всё время полумрак, рембрандтовское локальное освещение, идёт снег, изображение размыто. Смазано.

Ибо, во-первых, описываются 1918 – 1919 годы (легендарное время, не менее легендарная театральная студия под руководством Вахтангова, куда Цветаеву приводит Павел Антокольский и где она влюбляется в Юрия Завадского, причём все они, будущие лауреаты и классики, отчаянно молоды и ещё не нашли себя), о которых никогда ничего не было понятно. Ни с короткой дистанции, когда всё ещё неоформленно, свежо, но неохватно, ни, тем более, теперь.

Да Цветаева даже и не пытается разобраться в «общественных процессах», перепахавших и её, и её жизнь тоже «красным колесом», так как, во-вторых, речь здесь идёт о чувствах и только.

В этом тексте 1937-го года, написанном незадолго до возвращения из Франции в Россию, Цветаева описывает свой, насколько я понимаю, платонический роман с Софьей Голлидей, актрисой и вахтанговской студийкой.

Странный многоугольник с участием Марины, Сонечки, Павлика, Юры, в которого все влюблены и внезапно пропавшего Вовы, который исчезает не только из Москвы, но и вовсе пропадает «без вести» непонятно где, кончается ничем.

Сначала, вроде, все скучены в одном месте, возле Вахтангова или на маринином диване под волшебным фонарём, но, затем, как это водится, жизнь разбрасывает людей по разным местам.

Получив сообщение о том, что Голлидей мертва уже, как минимум, три года, Марина Ивановна откладывает творческие дела и всё своё лето на океане (Lacanau-Ocean) проводит в компании духов прошлого и призраков мёртвых людей.

«Повесть о Сонечке», странном человеке и гениальной, но так до конца и не состоявшейся актрисе, память о которой растворилась задолго до её смерти, по сути, есть некролог, под затянувшийся на десятки страниц и две объёмные части.

Как если Цветаева никак не может распрощаться с персонажами и обстоятельствами собственной молодости, пока не выпишет их из себя целиком.

Collapse )