July 17th, 2014

Паслен

Шаг в сторону Учелло

Любовь взаправду и взахлёб. Постоянно, о чём бы не думал, дёргающая за рукав. Или же за штанину, как какое-нибудь домашнее животное. Может быть, уже упомянутый попугай? Кошка? Кот?

Венеция, безусловно, кошачий город, хотя на первый план и внутрь фотографий лезут, в основном, собаки. Псы-туристы, поводыри и прочие гости столицы.

Упоминая о животных, почему-то вспоминаешь Учелло, обвинённого Вазари чуть ли не в зоофилии. Закамуфлировано, разумеется, но очень уж как-то навязчиво; настырно.

Вообще, Вазари мало кого любил и даже о гениях писал с завистью, замаскированной под объективность, что уж говорить об "обыкновенных" художниках, типа Учелло. У каждого из них Вазари обязательно находил какую-нибудь "слабость".

Впрочем, самый забавный случай, описанный у Вазари в главе, посвящённой биографии Учелло, связан с безоценочным сыром. Точнее, с тем, что работая в монастыре Сан-Миньято под Флоренцией, художник ел только сыр, которым его кормил местный аббат. И так Учелло этот сыр надоел, что, будучи человеком скромным, скрываться от работодателя, пока не пройдет отвращение к сугубо молочному рациону.

Из-за этого Учелло начал бегать от хозяев, а когда те посылали к нему домой гонцов, прятался от них. Или вовсе убегал. Один любопытный монах, из гонцов, однажды подкараулил Учелло и спросил почему он бегает от них без оглядки.
Учелло ответил, что больше не может есть сыр, которым начинены пироги и супы этого ордена.

- Ибо я боюсь, что превращусь в сыр и меня пустят в оборот вместо замазки, так как у этом случае меня будут звать уже не Паоло, но Сыр Сырничем.


Collapse )
Паслен

Советское искусство венецианской республики

Я ведь не случайно начал дорогу в Венецию с урока литературы в средней советской школе: меня давно не покидает мысль, что венецианское искусство весьма близко к социалистическому утопизму.

Дело даже не в том, что оно из него выросло и похоже на матрицу как на двоюродного потомка (особенно очевидное в некоторых потолочных фресках, из созерцания которых эта мысль, правда, более похожая на ощущение, и возникла - прежде всего, я имею ввиду росписи Александра Дейнеки в фойе Челябинского академического театра оперы и балета имени Глинки, а так же, не менее эффектные, небесно-коллективные, Тьеполовские совершенно росписи потолков в залах ожидания Волгоградского вокзала, совсем недавно пострадавшего от террористической атаки), но в особом наборе функций.

Во-первых, визуализировать утопию. Примерно так советский человек смотрел и воспринимал кинематографические фрески, типа "Свинарки и пастуха", "Кубанских казаков" или "Волга-Волга", прекрасно осознавая невозможность изображённого, но и, одновременно вовлекался в них как в начало преобразования реала.

Во-вторых, следствием визуализации, создать внутри сознания советского человека, центр опережения, постоянно твердеющий "гранитный камушек внутри", под который, вольно или невольно (важнее всего, разумеется, что на рельсах бессознательной работы) подстраивается и подтягивается весь прочий эквалайзер восприятия действительности.

В-третьих, венецианское искусство, яркостью своей и сочностью, эффектами и праздничным настроением, восполняет сущностную нехватку не очень уж яркой и разнообразной жизни внутри города, всё ещё живущего по средневековым лекалам.

Ведь если ходить по улицам Венеции, с толстыми стенами, маленькими окнами и узкими проходами (особенно подальше от центра и туристических троп) особенного визуального (архитектурного, эстетического) разнообразия здесь не замечается. Конечно, Венеция беспрецедентна благородным изяществом ландшафта - каналами, бликами воды, меланхолическими перспективами, явлениями небесных перемен, однако, всё это, тоже, ведь, сотворённое человеком, тем не менее, существует как бы вне этой самой сотворённости, будто бы природный объект и вещь-в-себе.

Но попадая даже в самую скромную церковь или, тем более, с парадные покои госучреждений, едва ли не буквально впечатываешься в фейерверк живописи и скульптуры (архитектуры и декора) исключительной силы воздействия, превышающих любые пороги человеческих потребностей.

Серость и сырость уступают место головокружительной и, видимо, терапевтической красоте.

Collapse )
Паслен

Макушка лета

После грозы почти мгновенно опустился вечер; сумрачный, промозглый. Температура упала с 24-х до десяти градусов, мгновенно переместив нас за скобки года, забросив куда-то в осень. Между тем, день начинался солнечным и прогретым; после вчерашних-позавчерашних заморозков, стоивших отцу насморка, погода долго колебалась и как бы взвешивала в какую сторону ломануться – раннего ли Тициана, ещё не вышедшего из-под влияния Джорджоне и, оттого, одухотворённого легкими жизненными радостями, или ли – в сторону Тициана позднего, по-рембрандтовски потемневшего, с внутренней трещиной и внешним надломом.

Наконец, природа решилась выдвинуться в сторону нестандарта, удивительного на фоне предыдущих лет, которые, начиная примерно с 2010-го уже привычно зашкаливают в июле вопящими, вопиющими среднеазиатскими немотами выше 30-ти. Из-за чего сознание, опережающее телесные реакции, постоянно опережает нынешнее развитие погодного ландшафта, постоянно предвкушая и предчувствуя (тяжестью черепной кости) непроходящую болезнь жары.

То есть, сейчас, не получив ожидаемого, так как лето, ассоциирующееся у нас с засухой, всё ещё как бы и не начиналось, продолжая настраиваться оркестром перед увертюрой или вступлением, ты опять находишься как бы в пустоте подвешенного между. Когда жара – пустоты не меньше, просто она другая, пережидательно-измождённая, что ли?