May 3rd, 2014

Хельсинки

Быть никем-2

Володя Раннев вчера очень точно сказал: «Для современного художника (то есть, для любого мыслящего, умного) человека наше время создает массу интересных тем – развитие пост-культуры и пост-искусства, жизнь цивилизации в присутствии новых технологий и того, как медиа влияют на реальность, новый человек, семь миллиардов живущих и то, как это влияет на наше состояние, однако, реальная жизнь постоянно возвращает нас к тому, что мы давно поняли, давно знаем и что нам, художникам, в силу своей банальности не очень интересно…»

Мы сидели в Жан-Жаке и говорили о политике. Теперь все говорят о политике, это нам заменяет разговоры о погоде. Мы с Ранневым обсуждали, что всё, наблюдаемое в новостях, уже многократно было, вспоминали, например, аппаратные «таланты» Сталина и пути развития России в ХХ веке.

Ведь действительно, заглядывая в историю и в то, что изучалось и описывалось классическим искусством, видишь многие современные «проблемы» как нечто многократно проговоренное и, оттого, не слишком интересное. Потенциал современного искусства шире и глубже. Тем более, что заточен он не под «повторение пройденного», но под формулирование нового.

Жизнь, однако, ставит перед нами с каким-то удивительным упорством всё те же «старые-новые» вопросы. Мне в университете ещё казались предельно устаревшими, покрывшимися архивной пылью вопросы «кризиса гуманизма», а, вот, поди ж ты, снова нет ничего актуальнее этого «незаконченного прошлого».

Collapse )
Метро

Памяти Якова Григорьевича Коваленского

Вообще-то, его звали Яков Григорьевич, но представлялся он всем как Ян, точно так же подписывая свои статьи – Ян Коваленский, высокий статный старик с палочкой в руке и идеально отполированной лысиной. Опознавательным знаком была ещё нарочито старомодная, под венских классиков, седая борода, расходившаяся в две стороны.

Я часто встречал Яна на концертах, был он необычайно заметен, даже на фоне разношёрстной, исполненной всевозможных фриков, филармонической публики, а ещё говорлив. Мы с ним часто сидели рядом, так как публикуясь в журналах «Алеф» и «Филармоник», он имел право на бесплатные проходки для журналистов, которых распорядители сажают, обычно, кустом где-то в одном месте.

Он и был журналистом, аккуратным и очень внимательным: изредка, из любопытства заглядывая на разные пресс-конференции, посвящённые музыкальным фестивалям, я всегда видел его в первом ряду с обязательным блокнотиком. Позже, когда мы стали разговаривать в антрактах, то договорились о публикациях в «ЧасКоре».

Мы опубликовали всего несколько его текстов, так как работать с Яном, заточенным под старомодные бумажные издания, с их высокопарностью и эвфемизмами, было трудно. Ян был вынужденным журналистом, просто иначе его филармонические возможности резко сузились бы, а подлинной его стихией была "устная речь".

С ним невозможно было не разговориться. В антракте и после концерта Коваленский бурно выражал эмоции и не стеснялся в выражениях. Пристрастия у него, впрочем, как у любого из завсегдатаев БЗК и КЗЧ, были специфическими. Кажется, лучше всего Ян разбирался в голосах, любил оперу и вокальную музыку. Могу ошибаться, так как чаще всего мы спорили о пианистах. Ещё он говорил, что пишет какую-то важную для всех книгу, но, честно говоря, уже не помню о чём или ком.

Обычно старики разговаривают от недостатка общения или общей неуверенности, как бы проверяя, интересны ли они ещё людям, младше себя. В этом смысле, Ян был исключением – он, коренной одессит, переехавший в Москву, но так до конца и не утративший беглого, сочного говора, делился изобилием знаний и впечатлений.

Делал это категорично, хотя и прислушивался к собеседникам, не давил. Но мог, рубанув в сердцах воздух ладошкой, резко развернуться, отправившись в сторону гардероба. Точно вспоминал крайне важное. Неотложное. Точно ему было не о чем с вами больше говорить, таким додоном. Да, а на следующем концерте всё, как ни в чём не бывало, начиналось сначала.

Collapse )