paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Полутороглазый стрелец", воспоминания Бенедикта Лившица о трех годах русского футуризма

1911 – 1914, три важнейших года существования русского футуризма (хотя самому Лившицу это название не нравится, да и вообще, «Термин «футуризм» у нас появился на свет незаконно: движение было потоком разнородных и разноустремлённых воль, характеризовавшихся прежде всего единством отрицательной цели. Все наши манифесты были построены по известному рецепту изготовления пушки из отверстия, обливаемого бронзой…») описаны в девяти прямолинейно выстроенных, последовательных главах, сгруппированных вокруг разных событий и фигур.

Люди, конечно, здесь важнее чтений, выставок, диспутов, гастролей и даже спектаклей (в шестой главе весьма подробно описываются премьеры трагедии «Владимир Маяковский» и оперы «Победа над Солнцем») – «Полутороглазый стрелец» оказывается важнейшим свидетельством об Экстер, братьях Бурлюках, Хлебникове, Маяковском, Матюшине, Гуро, Крученых, Розановой, Чуковском, Кульбине, Северянине Шершеневиче, Шкловском, Мандельштаме и многих других персонажах эпохи, описываемых менее подробно или попросту упомянутых (как в случае с Ахматовой, Гумилевым или Кузминым), связанных именно что личными отношениями.

Собственно, вся книга Лившица и есть описание чреды знакомств и встреч, время от времени, приводящих к всплескам социальной активности, типа выпуска книг, организации выступлений или вернисажей. Исключением здесь – предпоследняя и будто бы обзорная, обобщающая глава, называющаяся «»Бродячая собака» и литературные салоны», написанная панорамно.

Все прочие части «Стрельца», более или менее, напоминают роман, так как постоянно колеблются между личными обстоятельствами жизни Лившица, данными чередой крупных планов и «общими сценами», написанными отстранённо (а, порой, и вовсе по свидетельствам очевидцев, так как, например, год служивший в армии, Бенедикт не мог лично присутствовать на важнейших выступлениях «Гилеи», главной прото-футуристической группы, связанных с выходом «Пощёчины общественному вкусу, «Дохлой Луны» и второго «Судка судей», не говоря уже о серии «рефератов» и «Требнике трёх»), но необходимыми для полноты хроники.



Бенедикт Лифшиц "Полутороглазый стрелец"

Значит, всё-таки, хроника, а не роман, несмотря на все романные заскоки, эффектно начинающиеся с самого начала. «Однажды вечером, когда я уже собирался лечь в постель, ко мне в дверь неожиданно постучалась Александра Экстер. Она была не одна. Вслед за нею в комнату ввалился высокого роста плотный мужчина в широком, по тогдашней моде, драповом, с длинным ворсом, пальто. На вид вошедшему было лет тридцать, но чрезмерная мешковатость фигуры и какая-то, казалось, нарочитая неуклюжесть движений сбивали всякое представление о возрасте…»

Так, в декабре 1911-го года, Александра Экстер и привела Давида Бурлюка «в маленькую студенческую комнату с окном, глядевшим на незастроенный Печерск», где проживал тогда 25-летний Бен Лившиц, студент киевского университета, готовившийся к госэкзаменам. Уже через пару часов, Бурлюк зовёт нового знакомого в Чернянку, поместье («...административный центр Чернодолинского заповедника, принадлежавшего графу Мордвинову...»), в котором отец его работает управляющим, а рядом с ним живёт большая семья Бурлюков (три брата, три сестры, куча родственников и знакомых, необходимых для поддержания постоянной творческой обстановки и даже для постановки в домашнем театре «Недоросля» Фонвизина, когда все роли расходятся без напряга, а Бен может даже увильнуть от выхода на сцену). Бен соглашается и тогда они садятся в поезд, совсем уже превращаясь в персонажей русского романа.

Причём, скорее, книги Достоевского, нежели Толстого, хотя бы оттого, что чреда маневров, в которые отливаются личные отношения и связи вдруг, после кропотливой подготовки и стадии вызревания, примерно так же, как любит Федор Михайлович, выливаются здесь в сцены грандиозных скандалов, когда футуристы эпатируют публику и прессу. Да, это именно что "достоевский роман" ещё и оттого, что Велимир Хлебников (поначалу все его называют Витя, культ и статус появятся ближе к концу мемуаров) вполне тянет на роль князя Мышкина. Хотя недели, проведенные Лившицем в Чернянке больше напоминают романы Тургенева с их постоянной верандной мешпухой, ну, или даже пьесы Чехова.

Важно, что «Гилея» (местечко внутри заповедника) возникает в виде провинциальной забавы семейства активных самоделкиных, как забота и работа узкого круга, связанного кровными отношениями и приязненным соседством (Лифшиц объясняет публичные наезды Александра Бенуа на футуристов тем же самым «семейным чувством», де, на смену гегемонии семьи Бенуа-Лансаре-Серебряковой пришло время семьи Бурлюков и круга Матюшина), способная вспыхнуть где угодно. Но футуризм зафонтанировал именно в Киеве и Лившиц оставляет весьма атмосферные, яркие описания именно этого города (дальше, как известно, самым важным для него станет Петербург, а «Болотная медуза», поэтическая книга его описаний, станет, по всеобщему мнению, наиболее удачным сборником поэта Лившица). Как бы объясняющие, почему полыхнуло именно на этой окраине.

«Киев в ту пору был оплотом русского мракобесия, цитаделью махрового черносотенства. Чиновный, лощёный Петербург позволял себе роскошь иногда, с разрешения начальства, пофрондировать; как-никак в нём заседала законопослушная дума, самый факт существования которой не давал покоя Мещерским и Грингмутам. Купеческая Москва кадетствовала, либеральничала, встречала хлебом-солью английских парламентариев, правда, изъяснялась с ними лишь жестами и мимикой, ибо только два человека среди «отцов города» владели английским языком. Тихомиров в «Московских Ведомостях» срамил «первопрестольную», утратившую своё истинное лицо, и ставил ей в пример Киев с его широкой сетью монархических объединений, действовавших несравненно смелее и энергичнее московских организаций. Неудивительно, что именно в Киеве решено было инсценировать прогремевшее на весь мир дело Бейлиса, обвинённого в убийстве с ритуальной целью мальчика Андрюши Ющинского…»

Три главных города футуристической жизни Лившиц описывает так, как Стендаль объясняет разницу между Францией, Италией и Испанией. Но пока всё ещё впереди, и братья Бурлюки, запершись в деревне, работают над холстами, чуть позже отправленными на выставку «Бубнового валета», Лившиц же, к тому времени уже имевший положительный отзыв от самого Брюсова, пишет стихи. Чуть позже сдаёт экзамены на юриста, уходит в армию, которую описывает не менее колоритно, чем быт Бурлюков. Хотя, казалось бы, где «культурные практики», а где построение на плацу и подготовка сына командира в школу?

«Полутороглазый стрелец» колеблется не только между романными дискурсами, но и между разными видами искусства. Поэзия не чужда была ни Бурлюкам, ни Маяковскому, ни, тем более, Хлебникову, общение с которым "было заразно", хотя на первом месте у основателей русского футуризма, всё-таки, стояла живопись – как нечто более предметное и ощутимое, внятное и явное. Из-за этого первая часть мемуаров Лившица уделяет больше внимания выставкам и художникам, схождениям и расхождениям с Гончаровой и Ларионовым, представлявшим тогда группу «Ослиный хвост». Однако, к концу книги коренные интересы автора берут вверх над прозой и художествами – в воспоминаниях появляется всё больше и больше поэтов, чья деятельность по преобразованию мира не столь заметна, хотя и более фундаментальна. Поэты ведь работают не с видимостями и мнимостями, но с языком.

Идеологически центральная, седьмая глава мемуаров описывает визит Маринетти в Россию и диспут, в процессе которого Лившиц формулирует важные для себя тезисы о единстве формы и содержания, постоянно нарушаемые его подельниками. Несмотря на то, что футуризм возник из «элементарной гносеологической грамотности, ограничивающей своё знание внешнего мира образами, которые его предметы вызывают в человеческом уме, хотя <они> не понимали того, что познание этих «образов» действительности и есть познание самой действительности», Лившицу важно было в какой-то момент остановиться и не доходить до края.
Ещё в Чернянке, наблюдая, как братья Бурлюки раскладывают мир на «сдвиги», он пишет самый свой футуристический текст («Люди в пейзаже»), оставшийся единичным опытом такого рода. «Путь Хлебникова», как это называет Лившиц, не прельщал его, умеренного художника и рационального теоретика, старающегося подвести базу под всё, что делается вокруг. «Да и кому, кроме него <Хлебникова, конечно>, оказался бы он под силу?»

Именно поэтому (сами футуристы в теории, в основном, плавали, заменяя обдуманность яркими жестами) в воспоминаниях Лившица, несмотря на их фактическую конкретность (а, может быть, как раз, и благодаря ей) много умозрительных отступлений. Парадоксальным образом, они не топят текст в отвлечённых материях, но работают, как в театре говорят, «по атмосфере», демонстрируя квинтэссенцию теоретических возможностей определённого исторического периода, закончившегося началом Первой мировой войны, случившейся в последней главе.

Избыточное теоретизирование, делающее «Полутороглазый стрелец» ещё и романом идей, выполняет функцию концентрированной вселенской смази, вещества, скрепляющего в единое целое разрозненные дискурсивные и культурные кирпичи, совсем как это делает футуризм, о котором так много и так напряжённо думает Лившиц. Все его размышлизмы превращаются, таким образом, в подкрашенный фотографический вираж, схватывающий дух и запах эпохи. Ну, или же в тот самый постепенно затвердевающий янтарь, внутри которого навеки хранятся обломки законченного прошлого. При том, что, время от времени, автор вспоминает про политический фон, оттенявший поиски и эскапады товарищей, протягивая, например, с помощью «дела Бейлиса» ещё одну лейтмотивную цепочку, делающую конец конкретного исторического периода не только неизбежным, но и отчётливо видимым.

Это совсем как в «Кабаре» Боба Фосса – люди пьют чай или эпатируют публику, а за стенами их картонных домов приходят и начинают лютовать всяческие «красные колёса». Лившиц идёт на фронт добровольцем для того, чтобы история футуризма, де юре скончавшегося гораздо раньше, прервалась и де факто: ведь больше думать над ней и описывать её просто некому. Тем более, что на сцене (в том числе и «Бродячей собаки») возникают более харизматичные и востребованные творцы нового мира. При том, что реальность начинает расслаиваться по вполне футуристическим и кубистическим правилам: окончательно сойдя со сцены, экспериментальное творческое течение подчиняет, таки, себе окружающую предвоенную действительность:

«Это было антропоморфизмом в квадрате. Ибо то, что в июле четырнадцатого года почти все принимали за стихию человеческих чувств, разлагалось на составные элементы, обнажая за собой систему целенаправленных действий. Разлагалось и обнажалось для немногих – для того меньшинства, которое, не удалившись в сторону от схватки, сумело, однако, сохранить непомрачённой всегдашнюю ясность взора…»

Отрывки показывают, сколько в этом тексте изящества и уместных, прирученных метафор. Лившиц скуп и точен – воспоминания его (как и стихи) напоминают мне музыку Антона Веберна, опусы которого растут не вширь, но вглубь. И, оттого, кратки, но максимально насыщены. Каждая сцена или каждый персонаж «Стрельца» могут быть продолжены и расписаны гораздо шире – в том числе и с помощью других мемуаров русского серебряновекового канона, взаимно дополняющих друг друга. Глава о «Бродячей собаке» и прочих салонах как раз и есть мостик к воспоминаниям Георгия Иванова, Ирины Одоевцевой, Нины Берберовой и, далее по списку, много ещё кого. Все эти особые книги обладают разной степенью достоверности. Лившицу веришь безоговорочно: кажется, он вообще ни на что не претендует, кроме точности передачи «духа» и "буквы" того, что произошло с ним и его приятелями в глубокой юности, уже очень скоро ставшей частью общей истории культуры.

Плевочки частного своеволия превратились в общепризнанные жемчужины. Атмосферность воспоминаний оказывается важнее их фактичности. Лившиц не только теоретик и мыслитель (постоянно говорящий о себе как о психоаналитике), но, в первую голову, поэт. Не заряженный, не заражённый, при этом, как принято у самовлюблённых гениев, повышенным эгоизмом. Возможно, от того, что вокруг – действительно, великие сочинители по полной программе – от Блока до Маяковского. «Литературный неудачник, я не знаю, как рождается слава. Постепенным ли намывом, как Анадиомена из пены морской? Или вулканическим извержением, как Афина из головы Зевса? Бог её ведает, как это происходит….»

Лившицу даже не приходит такая мысль – поставить себя в центр композиции, он всё время сбоку, где-то рядом. Из-за чего интенции и отношения других и с другими становятся видимыми, выпуклыми и насыщенными, разноцветными, всем понятным; ну, да, разложенными на составляющие примерно так, как доктор Бурлюк ещё в самом начале «Гилеи» всем завещал.


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments