June 14th, 2012

Хельсинки

"Сон в летнюю ночь" Б. Бриттена в Музыкальном Театре Станиславского и Немировича-Данченко


В прологе протагонист меланхолично ходит по двору своей бывшей школы для мальчиков, мрачного, трехэтажного здания; ряды окон за подвижными, вверх-вниз ходящими рамами.

Высокий цокольный первый, ну, или, минус первый этаж со слуховыми окнами, высокое крыльцо с неудобной лестницей, огромные буквы boys над дверью), разделяясь на себя нынешнего, зрелого господина (Роман Улыбин в роли Тезея), и юноши, изживающего травму (партию Пака поёт Иван Дерендяев).

Далее, от протагониста мучительно вспоминающего детство, отделится [отпачкуется] ещё и третья фигурка – маленького мальчика, непосредственного носителя травмы (Саша Орлов), которого наблюдает и о котором рассказывает юноша в строгой школьной форме для того, чтобы зрелый уже Тезей смог перед свадьбой поправить своё душевное здоровье.

Мрачная кирпичная школа, вставшая клином вглубь сцены, раскинула два параллельных крыла, делающих пространство обитания замкнутым, таким образом, помещает всё в опере происходящее внутрь черепной коробки.

«Сон в летнюю ночь»: нервная и дёрганная психодрама, закипающую внутри головы (а где ещё способно разлиться и пролиться знаками сонное царство? Разумеется, лишь в голове!) одного, отдельно взятого человека.

При таком старомодно современном антураже (сценография Чарлза Эдвардса), держать в голове смыслы, заложенные в литературный первоисточник – с эльфами и постоянными классицистическими обознатушками-перепрятушками, впрочем, приводящими к обязательному хеппи-энду, крайне сложно.

Ни о какой лёгкости речи быть не может, всё, что показывается тяжело, гнетуще – как в медленно развивающемся триллере – воздействует, как и положено музыке Бриттена, своей психоделической изнанкой.

С намеренно торчащими в разные стороны узлами постоянных сольных партий, вышитых или наложенных поверх призрачного и как бы лишённого центра, размазанного по краям, звучания.

Такой себе «Поворот винта», каждой сценой всё глубже и глубже затягивающий драматургический клубок противоречий, пока удавка эта не сорвётся в конце второго действия счастливым финалом.

Не Хичкок уже даже, хоть как-то держащийся на поверхности края, но Девид Линч с его рассудочной бездной, соскальзывать куда можно бесконечно...

Всё это постоянно подчёркивается инфернальным светом Адама Сильвермена: практически вся трёхчасовая трёхчасная постановка идёт в полутьме внутренней «клетки», время от время преображаемой стивенокинговским люминесцентом.

Collapse )