June 3rd, 2012

Лимонов

Ретроспектива Михаила Нестерова в Русском музее (Корпус Бенуа)


Ретроспектива Михаила Нестерова, расположенная на входе в Корпус Бенуа (шесть залов, расположенных буквой «Г» делают жизнь художника прямой и практически лишённой «загибов») отрабатывает несколько архетипических сюжетов, интересных (важных, запоминающихся) нюансами.

Шесть залов выстроены не только по периодам и годам, но и по темам, из-за чего биографический принцип не то сдвинут, не то намеренно нарушен, выказывая некоторое концептуальное усилие [что, с одной стороны, нельзя не приветствовать].

Открывается экспозиция ранними, густыми, пастозными этюдами с жирным мазком и поиском тем, в котором религиозные сюжеты возникают вместе и параллельно историческим (а так же портретным).

Уже в этом зале висят несколько узнаваемых (по манере) «глазуновских» композиций, посвящённых видениям да откровениям инокам и святым, слегка развёрнутым в профиль на фоне северного, отчётливо модернистского пейзажа.

Северный модерн маркирует здесь, в основном, логику русского религиозно-философского расцвета (тем более, что в соседних залах висят известные [эмблематические] портреты Флоренского, Булгакова, Ильина, Дурынина), но и маркируется же особой прозрачностью дрожащего в звенящей тишине воздуха, особенно тщательно и чётко передающего и сохраняющего малейшие (мельчайшие) детали.

Эти омуты «белых ночей» возникают каждый раз знаками особенно сильных религиозных (?) переживаний, этаких художественных радений, послушаний и прилежаний, заставляющих отделывать композиции особенно тщательно; как бы останавливая плавающие внутри себя краски в чётко фиксированном состоянии не то последнего понимания, не то медитативного покоя, а так же убирая подступающую к горлу тошноту темноты и непрозрачности.

Собственно, вот это соединение и борьба двух противоположных тенденций (густоты и прозрачности, светоносности и пастозности, темноты и лёгких струений) оказываются главным сюжетом не то этой конкретной выставки, не то всей жизни Нестерова (тут ведь точно уже впечатление не определишь, не отделишь, не разделишь).

Какие-то залы вспарываются вот этими островками осмысленного и спокойного религиозного экстаза, какие-то погружены, в основном, в бытовую мглу, ряску пруда, в «слишком человеческое», что нарастаёт с помощью постоянно затемневающей палитры, пока Нестеров окончательно и бесповоротно не превратится в Корина.

Я поразился, когда в последней трети ретроспективы наткнулся на его, Корина, портрет, вывешенный среди других советских портретов последнего творческого периода – физиолога Павлова, так сильно похожего на Фройда, хирурга Юдина, архитектора Шадра и художницы Кругликовой.
Очень уж вышло ожидаемо.
Подготовленным саспенсом.

Collapse )
Лимонов

Рестроспектива А. Лабаса в ГРМ. Корпус Бенуа


Это методологически точное решение – разместить выставку Александра Лабаса на втором этаже Корпуса Бенуа – и оттого, что ретроспектива этого долгожителя (1900 - 1983, т.е. умершего уже «на моей памяти») буквально вклинивается в круговорот экспозиции, посвящённой русскому искусству ХХ века и, оттого, что на большинстве холстов почти обязательно присутствуют аэростаты, самолёты или воздушные шары, делающие и без того бледно-розовые, кремовые, нежные сгущения трепетной плоти, окружённой чистыми белыми полями ещё более воздушной и невесомой.

Обязательно сравниваешь эту ретроспективу с той, что показывали в прошлом году, в Третьяковке на Крымском валу, во вспомогательных залах, куда обычно ссылают художников второго-третьего ряда, особенно, впрочем, обожаемых коллекционерами и гораздо серьёзнее нуждающихся в прорисовке контекста.

Две эти выставки рознятся составом – на Крымском, кажется, я не видел (или не обратил внимания) работ из Пермской картинной галереи и Екатеринбургского музея изобразительных искусств, в ГРМ не показывают театральных декораций и эскизов панно, а так же реконструкции скульптуры «Электрическая Венера» (её, правда, показывают в документальном фильме, рассказывающем о вдове художника), но нынешняя, тем не менее, ощущается если не более полной, то более подробной. Несмотря на камерность, тщательнее выстроенной.

В ней нет чувства придатка, бокового купе у туалета (хотя незаконченность и незавершенность пути без начала и конца вырисовывается и здесь, спровоцированная, возможно, особенностями стиля художника) – включённость в центр Корпуса Бенуа сообщает основательность этим невесомым, едва окрашенным струйкам материальности, напоминающей, порой, царапины и вспоротости холстов Лючиа Фонтана.

Точно, с одной стороны, Лабасу хотелось добавить новой, на его глазах создаваемой реальности, объёма, но, с другой, ещё сильнее ему не хотелось вмещать в своё вИденье момента всё то неприятное и чужое, ассоциирующееся у него с густотой и наполненностью.

С консистенцией запёкшейся крови. С фактурами окаменевшей пены.
Всё должно быть иначе, новый мир должен породить нового человека, обладающего новым зреньем, способным выхватывать из потока разнокалиберные детали и, по прихоти желания, своего ли или же коммунистического, увеличивать их или отдалять.

Collapse )