April 10th, 2012

Хельсинки

РНО. Черепнин. Голованов. БЗК. Плетнёв


Странно, что этот репертуарно изощрённый концерт (каждое отделение акапельно начиналось выступлением Московского синодального хора, затем следовало музыкально-вокальное сочинение для оркестра, певцов и хора) начали двумя музыкально достаточно беспомощными вокальными отрывками Илариона Алфеева.

Набор общих мест, весьма невыразительный и во всех смыслах плоский, сменила оратория Николая Черепнина «Хождение Богородицы по мукам» (1934), написанное о путешествии Богоматери вместе с архангелом Михаилом в места мучения грешников – с огненными реками и орудиями пыток.

Адские эти муки, впрочем, выглядят (звучат) у Черепнина достаточно комфортно, без разверстых бездн и чёрного отчаянья, как то и положено позднему модернистскому сочинению, в котором была, разумеется, мистика, но уже почти не было религиозного, в традиционном понимании, содержания – канонического православного распева (даже у Стравинского в аналогичных духовных сочинениях католической, правда, направленности этого следования традиции больше), структурно узнаваемых элементов.

Не случайно, Черепнин строит ораторию на материале апокрифа, это совершенно светское сочинение, начинающееся с роскошного духового вступления, которое плетнёвские музыканты исполнили с тщанием, четкостью и проникновенностью, отделяющей твердь реальности от внутреннего света музыкальной истины.

Медные, затем и деревянные, как бы строят стильный, стилизованный каркас, в который вплетаются острые на язык скрипки; в полнозвучном симфоническом облаке, текучем и тягучем, уже больше от французской «шестёрки» и всяческих Оннегеров, нежели от русской «кучки», Глазуновых и Римских-Корсаковых.

Тем более, что внутри этого соляриса ритмически постоянно всё время ухают подспудным пульсом низкие, ниже низкого, басы, а наверху закругляются в ар-нувошные виньетки постоянно повторяющиеся фразы, точно предсказывающие некоторые вокальные сочинения Гласса (например, опера про красавицу и чудовище) и Наймана (скажем, цикл «Noises, sounds & sweet airs»), что, опять же, на идею «светлой Пасхи» если и работает, то как-то совсем уже опосредовано.

То есть, если это модерн и даже модернизм, то отсылающий к каким-то общеупотребимым знакам, хотя и меняющим их жанровую и содержательную природу – уже даже не Васнецов с его церковными росписями, но, скорее, Нестеров, приспосабливающий религиозные сюжеты к своим личным (философским, медитативным) нуждам.

Тем более, что предельно сдержанный темперамент маэстро Плетнёва, категорически противящегося любым формам экзальтации, делает сочинение Черепнина даже ещё более остранённым [значит, и более стилизованным], чем нужно.

Collapse )
Метро

Чистый понедельник


Ну, хорошо, что ничего хорошего, значит, будет из чего в выси воспарять, но кто бы уже успокоил Пенелопу, ткущую одно и тоже своё полотно из самых что ни на есть обрывков пряжи; вчера, как водится, вяленый какой-то дождь, попробовал, значит, прорядить дерюгу бусинками своими асфальтового цвета, ветрами вымочить, в эти же самые бусики заточёнными, да, видно, не вышло – вчера, пока шёл на концерт по Тверской вниз, сквозь бамбуковые занавеси дождя, музыкой стекавшего за шиворот, точно сквозь заросли бамбука, выросшего на берегу гнилого и постоянно парящего испарениями болота, Пенелопина ткань рвалась [вперёд], но не сдавалась – у нас же теперь всё так, то ли на понтах, то ли на полутонах, то ли без конца, без начала, без роду-племени, как вот это вечно отсутствующее, выкали глаз, небо, ограниченное соседскими домами…