March 6th, 2012

Паслен

Стендаль "Рим, Неаполь и Флоренция..."


"Микеланджело Караваджо был, по всей вероятности, убийцей. Тем не менее картины его, полные художественной силы, я предпочитаю мазне Грёза, личности вполне добропорядочной. Какое мне дело до моральных свойств человека, который своими стихами, своей музыкой, своими красками стремится доставить мне наслаждение? Писатели, над которыми публика смеётся, всегда вопят, что это покушение на их честь. Эх, господа, что мне дело до вашей чести? Пользуюсь случаем торжественно заявить, что считаю отличными гражданами и даже весьма приятными людьми всех посредственных художников, над которыми имею смелость смеяться..." (215)

"Итальянские дамы через два-три года заметят, что молодой человек весьма привлекательной внешности может оказаться дураком, так же, как в Париже лишь через два-три года умного человека, если он плохо одевается и неуклюж, перестанут считать глупцом..." (168)

"Вежливо и весело отвечать всем людям, относясь, впрочем, к их словам, как к пустому звуку, и не допускать, чтобы они производили на нашу душу хотя бы малейшее впечатление, за исключением указаний на явную опасность, например: "Берегитесь, на вас во весь опор мчится лошадь..." (259)

"Насколько неуязвимее тот, кто, подобно всем путешественникам, ограничивается перечислением картин в какой-нибудь галерее или колонн какого-нибудь памятника!" (42)

"Наследники Джона Скотта сыграли с ним скверную шутку, напечатав дневник путешествия в Милан, над которым он работал. Дневник ещё не разукрашен ложью. Это голая основа будущего путешествия..." (43)

"В идеальном оркестре скрипкам следует быть французами, духовым инструментам - немцами, а остальным, равно как и дирижёру, - итальянцами..." (19)

"В обществе женщин я чувствую себя лучше: там люди бывают забавны, бывают скучны, но никогда не проявляют гнусности..." (57)

"Итальянские архитекторы знают, что в воздухе, лишённом кислорода, немедленно замирают все причуды, весь полёт воображения..." (297)

Collapse )
Хельсинки

Мартовский кейс


Снег, которого ждали месяца полтора, чихнул с вечера пару раз, слегка забелив пространство молочным чаем: пока выпускал Пани Броню перед сном делать свои кошачьи дела в оттепель, невзначай почистил снег на лестнице; то есть, снега было так мало, что его смахиваешь легко, точно путинскую слезинку.

Сегодня, с рассветом, вижу, что небо, вроде, снова несвободно, хотя облака и не обозначены, но обычной уральской небесной пустотой и не пахнет; пахнет внутренне изменчивой и, пока, незримой влагой, набухающей внутри вторника точно расчёсанный воспалением капилляр.

На стройке, супротив дома, снова углубляли котлован; сегодня его каменистые мучнистые разломы присыпаны так, как обычно пасхальный кекс ванилью присыпан, так что краны и трактора выглядят несъедобными украшениями.

Пока описывал погоду, снегопад [при том, что у небесной щеки, лежащей на посёлке точно на подушке, не дрогнуло ни мускула] стал окончательно видимым - и оттого, что рассвело. И потому, что рабочие в ватниках отчётливо видны на белом фоне.

Кажется, что они только сегодня оттаяли, энергично принявшись за работу.

Collapse )
Хельсинки

Дневник читателя. А. Писемский "Путевые очерки"


«Пропасть грязных мелочных лавочек, тьма собак, и все какие-то с опущенными хвостами и смирные; наконец, коровы, свиньи и толстоголовые татарские мальчишки, немного опрятнее и красивее свиней…»

Очерк Писемского про поездку в Астрахань 1857 года, в основном, состоит из описания дороги до города и въезда в город, а так же цитирования исторических хроник времён Степана Разина, которым подменяется текстуальная протяжённость самого путешествия (закопаться в историю это, ведь, тоже приём передачи).

Три четверти очерка – история, три четверти оставшегося объёма – проезд до гостиницы; схожим образом построен и очерк путешествия в Баку: долгое описание плаванья, эффектные виды города с воды, «прелесть первого впечатления Баку совершенно пропадает, когда войдёшь во внутрь её. Кто не бывал в азиатских городах, тот представить себе не может что такое бакинские улицы: задние, грязные закоулки наших гостиных дворов могут дать только слабое о них понятие…»

Гостиный двор (то есть, привычное) как единица измерения.
«Кто не бывал…», а вот Писемский сподобился, теперь он бывалый человек, описывающий новые для себя пространства [в основном, через ландшафты] с дотошностью и последовательностью художника-академиста – с рисунками и подготовительными эскизами, подмалёвком и нанесением точных мазков и деталей.

Collapse )
Лимонов

Мои твиты-63

  • Пн, 20:54: Слово дня http://t.co/VkMrEEh4
  • Пн, 21:36: "Красота - это всегда лишь ОБЕЩАНИЕ СЧАСТЬЯ..." Стендаль
  • Пн, 21:41: "Если допускать чудеса, почему же, когда один человек убивает другого, он не падает мёртвым рядом со своей жертвой?" Стендаль
  • Пн, 21:45: "Счастье исчезает вместе с южным акцентом..." по мере продвижения на север [Италии, Франции,любой другой страны] Стендаль
  • Пн, 21:53: "Стыдливость - мать самой прекрасной из страстей сердца человеческого - любви..." Стендаль
  • Пн, 21:59: Политика - "способ заставить других делать то, что нам приятно, в тех случаях, когда нельзя употребить силу или деньги..." Стендаль
  • Пн, 22:03: "Какое мне дело до моральных свойств человека, своими стихами, музыкой, своими красками стремящегося доставить мне наслаждение?" Стендаль
  • Пн, 22:09: "Итальянцам ещё невдомёк, что ни одно дело, предпринятое богатым человеком, не переживёт его и на десять лет..." Стендаль
  • Пн, 22:12: "Если у вас есть близкий друг, для него можно сделать исключение: записывать его советы и обдумывать их ровно год, день в день..." Стендаль
  • Пн, 22:14: "Идеал - чудотворный бальзам, удваивающий силу гения, но губительный для слабых..." Стендаль
Collapse )
Метро

Дневник читателя. "Рим" (отрывок) Н. Гоголя


Оттого и отрывок, что у этого дотошного, подробного описания сначала Италии, а, затем, Франции и Парижа, а, затем, снова Рима нет и не может быть продолжения: сюжет встречи князя и Аннунциаты постоянно откладывается, всё время спотыкаясь о петляющий, постоянно нарастающий плотностью, синтаксис, пока фигуры двух персонажей окончательно не растворяются в нём, точно в закатном ландшафте; точнее, они и есть этот ландшафт, часть его - это из них состоит женщина Италия и мужчина Рим, как, порой, на маньеристских или сюрреалистических полотнах портреты превращаются в натюрморты (натюрморты оживают портретами) или в одухотворённые детали (шестерёнки) пейзажей.

Оттого и отрывок, что, прикинувшись итальянцем, Гоголь сжимает в пару десятков страниц весь опыт, все непереваренные впечатления своего Гранд Тура, концентрированно передавая не конкретности перемещений (для того существует бедекер), но саму атмосферу (сам воздух) страны; а других задач у него в этой "повести" не было, из-за чего она и подвисла ровно в тот момент, когда, в полпинка, следовало бы поддать развитие сюжетного начала и он задышал бы, закричал, но чу: плотность уже свершилась, живопись исполнена с такой сытностью взбитых сливок, крошки которого в барочном безе сбивают дыхание, что читать что-то другое сегодня невозможно, так безе сытно, так предельно оно, литое и застылое, насыщает этим отрывком...

P.S.
Поразительное совпадение - взялся читать Гоголя после Стендаля, чтобы сравнить два Рима, и не знал, что у Н.В. 160-летний юбилей со дня смерти; залез в ленту, а Андрей Василевский ссылку на статью из "Известий" даёт. Теперь уже и не вспомнить (не проанализировать) каким был первый, побудительный толчок, а жаль...
Паслен

Слово дня


благорастворённейший

[Из "Путевых очерков" Писемского: "Вечером обогнули мы Шахову косу и вошли на Бакинский рейд, а к утру подтянулись к пристани. "Где ж Баку?" - спросил я, выходя на палубу; мне указали на другую сторону. Я обернулся и чуть не вскрикнул: впечатление мое очень походило на впечатление человека, который вдруг неожиданно взглянул на театральную сцену, где давали какой-нибудь восточный балет. Представьте себе дугообразный морской залив, в недальнем от него расстоянии крепость, над которой идут, возвышаясь по берегу, белые, без крыш, вроде саклей, домики и, образуя как бы пирамиду, коронуются ханским дворцом с высоким минаретом. Ко всему этому прибавьте благораствореннейший воздух, которым где-либо дышат смертные, воздух, которым грудь не надышится. Сначала я думал, что это личное мое ощущение, но оказалось, что и другие то же самое чувствуют: сухой и горный притекает он с берега и здесь увлажняется и смягчается морем и пропитывается нефтяными газами. "Душа наша", - называют персияне Баку за ее климат. Для наших астрабадских крейсеров она служит лечебницей: часто болезненные и изнуренные лихорадкой приезжают они из Астрабада в Баку и в неделю поправляются..."]

См. так же у Лескова в "Соборянах"...