December 8th, 2011

Хельсинки

Дневник читателя. Э. Гибер "Путешествие с двумя детьми"


Книга, заявленная как марокканский травелог, делится на две равные части; причём, первая приходится на подготовку путешествия и виртуальное его переживание-проживание.

Она, кстати, написана более общо, без важных описательных заусенец и крючочков, удающихся Гиберу лучше всего, когда одна проходная фраза (или у Гибера всё важно?) откидывает тебя на пару минут в сторону [как в прошлое или как в горячий песок], хотя точно так же разделена верстовыми столбиками дней на отдельные главы дневника.

Приятель Б., которого Гибер точно так же не называет, как Лоллобриджиду или Фуко, но который оказывается известным фотографом Бернаром Фоконом, помимо прочего, ценным для истории искусства использованием манекенов, разыгрывающих в его работах многофигурные сценки (так вот, оказывается, откуда у Эрве Гибера этот кукольный лейтмотив! Вот так, таким же макаром, готов всё про себя, между делом, в жанра самодоноса выболтать), позвал в путешествие вместе с двумя детьми, ну, то есть, двое на двое, мальчик и ещё один мальчик vs двое взрослых дядь.

Воображение у Гибера разыгралось настолько, что решив упорядочить видения (в основном, плотско-страдательные, превращающие его внутреннее пространство в какую-то перманентно совершаемую мистерию со страстями по Святому Себастьяну, в роли которого, разумеется, выступает сам Э. Г.) он начинает их записывать как чреду бредовых [или близких к этому состояний], весьма цепко переданных фантазмов, хотя и не таких качественно чётких, как описание реальной работы органов чувств.

Именно разворот в сторону реальности автоматически [на автомате] меняет тональность письма.
"Я засыпаю, превознося удовольствия, которые вызывают во мне ресницы жирафа..."

Ещё раз вернёмся в исходную точку текста: самое важное здесь не педофелийка, о которой чуть ниже, но умозрение, опережающее постоянно приближающееся событие, которое, наконец, состоялось и было не столь ярким, как представлялось раньше.
Хотя Гибер не делает из этой разницы между тем, что мнилось и тем, что намаялось и намялось никаких выводов или, тем паче, морали - он, вообще, весь какой-то безнадёжно безоценочный (ещё бы он расставлял акценты внутри книги про путешествие с неполовозрелыми проститутами!), он просто меланхолически, отстранённо рассказывает, что видит.
Точно описывает ряд фотографий или слайдов.
Точно всё это не с ним.

Collapse )
Хельсинки

Бент умер


Марк Иосифович Бент, самый известный чердачинский литературовед и переводчик, как теперь принято говорить, самодостаточная культурная, культовая величина, любимчик студентов, которые его побаивались, заклёванный своими менее талантливыми и одарёнными коллегами, стоявший у основания филологического факультета ЧелГу, мой первый и последний научный руководитель, потакавший моим филологическим слабостям, один из лучших специалистов по Гёте и лучший по Клейсту (вот ведь задача - полжизни отмазывать писателя от клейма "реакционный романтик") умер сегодня...

...жил возле университетской общаги и пустыря, на котором всё должны были начинать строить университетский городок, да всё так не начинали и не начинали), окна в окна в двухкомнатной квартире; когда я попал впервые к нему домой (аспиранту положено), то поразился аскетизму не квартиры, но кельи, на стенах которой вообще ничего, кроме пары чёрно-белых эстампов и книг, не было.

Тихо-тихо говоривший, из-за чего слушали его особенно внимательно, прекрасно прочитавший нам античку и барокко, а натурализм-реализм отхалтуривший пересказами,был светлым, незлобливым человеком, настолько джентельменистым, насколько это позволяли ростовское происхождение и чердачинская прописка.

Сибарит, много о себе понимавший. Отрывавшийся лишь в Германии, куда его постоянно звали читать лекции...
Первый в моей жизни кого помню с шейным шёлковым платком и большими чуткими ушами, сдержанный и остроумный; кажется, он гордился мной и называл учеником, хотя, что я за ученик-то такой?

Подвёл я его, конечно, немного...

...действительно, мудрый, умудрявшийся быть самым честным даже в тухлые советские времена; игравший свою игру, а не общественную, чужую; способный сделать много больше, чем сделал, так как большую часть жизни отстреливался да окапывался; а когда пришла "свобода" сил ни на что уже практически не оставалось; воспринял ЧелГу как последнюю пристань, да так, значит, оно и вышло.

Collapse )