November 3rd, 2011

Метро

Фаянсовый край


Когда я говорю "московская погода", то имею ввиду этот рассеянный, ровный и тусклый свет как сегодня.
И, поскольку окно закупорено, кажется, что ветра в природе нет тоже, всё встало и замерло, ну, точно, уснуло; так что непонятно какой смысл был просыпаться, отдирая размякшую, будто бы пластилиновую голову от подушки?

И хотя окно занавешено, в комнате, точно тюль, повис ненасытный запах бензина, так что спрятаться под одеялом всё равно не получится; от такого вообще-то, не спрячешься.
Люди убаюкивают себя мерным ходом, перемещаясь с улицы в метро, из подземки в офис, идут, точно часы, точно стрелки часов, незаметно для себя покачиваясь в разные стороны (в нашем дворике тепло и тихо, но за углом подразумевается Ленинградка).

Помните, в школьной столовой были такие белые фаянсовые тарелки с толстыми краями? Со временем они слегка желтели, покрываясь лёгким, многократно процарапанным ложками (алюминиевые столовые приборы - отдельная ностальгическая песнь), налётом, постепенно складывающимся даже не в сеть царапин ("застыла тоненькая сетка"), но в начало умозрительной (sic!) ваты, если я понятно выражаюсь.

Особенно эффектно в них гляделась сиротская пшённая каша со шницелем или неразварившийся горох.
Эти тарелки казались копеечными, их не щадили, не берегли, хотя подчас на иных глазурованных боках застывали прихотливые, еле заметные разводы как на майоликах Врубеля, но только тысячекратно скромнее.
Их часто роняли, били, осколки всегда были остры; мыли их в огромном агрегате, выдавая на столы только что помытыми стопками, из-за чего они были ещё тёплыми; точно живыми.

Когда я говорю "московская погода", то мне кажется, что мы все накрыты такой вот фаянсовой тарелкой, одной из многих одинаковых белых посудин с клеймом на дне.
Я не знаю, что именно накрыто ей и сколько территории = весь город или же только отдельно наш двор, но под ней образуется своя локальная атмосфера медленного и плавного давления, возникающего из недостатка света, плавленого сквозняка и царственной (выгнуты спины)лиственной крошки на чернозёме.

Это только со стороны кажется, что воздух под любой посудиной один и тот же; неправда; не так.
Под фарфоровой чашкой оазис один, под фаянсовой - совершенно другой.
И это не геополитика, это посуда, разные жанры её и подвиды, выстраивающиеся на буфетной полке, точно календарь.
Хельсинки

"Торжествующая Юдифь" А. Вивальди. Musica viva. А. Рудин


Они же думают, что барокко - это просто; красиво и доступно; между тем, я знал на что шёл: три часа сквозного нарратива с одним антрактом; с мерными, убаюкивающими речитативами под клавесин; с редкими бурями в оркестре и ещё более редкими сольными партиями, разгоняющими сумерки.

Хорошо ещё, что Рудин со товарищи не исповедуют аутентизма, а то было бы и вовсе снотворно - если бы не титры по бокам сцены, призывающие следить за аллегорически развивающимся сюжетом, все бы точно, убаюканные, уснули.
Не зевать было невозможно и зевали все, что кажется мне самым верным, единственно правильным подходом и реакцией на барочную ораторию.

Но сначала про титры, взрывающие мозг когнитивным диссонансом, поскольку, во-первых, они не дают вниманию накопить умиротворение (оно же рассеивается от каждого взмаха головы или, хотя бы, ресниц - и даже от перемещения зрачка из заоблачных глубин внутренних блужданий к внешнему экрану), время от времени накрывающее зал и схватывающее его, точно цемент.

А, во-вторых, титры фиксируют разницу между ровным движением камерного оркестра и не менее камерных солисток (певец здесь только один, да и тот блондинистый контртенор, в профиль похожий на Баскова) и роковыми страстями, бушующими в либретто.

Теперь про избыточную длительность. Она, как и всё в барокко, ибо завязана на конкретное времяпрепровождение конкретных людей.
Во времена Вивальди, поход на мессу или же на оперу длился часами и служил фоном для полноценной жизни горожан, вырвавшихся из замкнутости каменных дворов и комнат на территорию общественного общения.

Collapse )