October 31st, 2011

Лимонов

Послесловие к Четвёртой. Восьмая


Если романтики, при всей своей декларируемой субъективности, пишут про общечеловеческое, как бы с точки зрения всечеловека, то модернисты вообще и Шостакович в частности предлагают вход в чуждую нам реальность, очевидно чужую, очевидно устроенную не так, как мы, но иным каким-то способом.

Отсюда это ощущение угловатости и неловкости, то отдаляющееся от нашего [моего] понимания, то в каких-то своих проявлениях совпадающее с моим.

Отсюда это ощущение лучей, являющихся чистой интенцией, но вполне осязаемо шарящих сквозь толщу и по поверхности, точно нащупывающих редкие совпадения.

Важность стихотворения (его значительность и значение) может измеряться протяжённостью подводной незримой части; его замкадовостью, отбрасывающей тень как можно более долгую, длинную.
Мало того, чтобы такой текст был не равен самому себе, нёс эхо и провоцирующие читательское сознание коммуникативные механизмы <аттракционы>, надо ещё чтобы воздействие длилось не только в пространстве опыта, но и во времени жизни.

Вот как то, что происходит с картиной, что висит на музейной стене и никого не трогает.
Но длительность её воздействия поражает <по-рожает> воображение, через которое она и живёт.

Collapse )
Хельсинки

Затоваренная бочкотара


Бороться с графоманией, дурным вкусом и псевдолитературой бессмысленно хотя бы из-за того, что век её слишком короток и волны говна сходят, не оставляя следа и влияния как только их перестают поддерживать духи, черпаки и лоббисты.
Когда функционеры пытаются говорить от имени будущего, которое им не принадлежит, это, конечно, гнусно, но терпимо - ибо какого только великовозрастного вранья не наслушаешься за свою жизнь, попривыкаешь, хотя неприятно за тех, кто покупается и верит.
Приносит свою жизнь в жертву пустопорожнему краснобайству.
То есть, цена вопроса - конкретная (конкретные) человеческие жизни, а не участие в какой-то там типа литературе.
Метро

Между собакой и ноябрём


Выйти на улицу в сумерках это всё равно как сидеть в комнате с выключенным светом; так бывает нужно отсидеться когда глаза устают, и уши, весь мозг.
Обычная функция октябрьского дождя в том, чтобы вселенской смазью пропитать остывшую землю, ускорив распад и гниение; так сухой лист, запаренный кипятком, даёт густой чай.
Да вот только нынешний, хэллуинский, рамсы попутал: сначала всё в окна закапывал, по чайной ложечке в час, а затем вымочил тугим летним оговором всё то, что вокруг; словно бы подготавливая осеннюю падалицу к консервированию.
К рассолу. К засолке.

Минус обещают к концу недели.
Дома-то уже снег выпал и тает уже, а у нас всё ещё длится последний летний выдох непрерывный, всё ещё непрерывающийся.
Точно задержали воздух на последок, точно встроились в затяжной прыжок с парашютом, раскрывшимся в последнюю секунду - ту, что похожа на Останкинскую иглу и покалывает.
Точнее, колется.