October 29th, 2011

Лимонов

ГМИИ. Логика витрины

ГМИИ


То, что я с лета хотел поймать от разглядывания Сезанна (ежедневное изобретение живописи, синтаксис которой - как в лучших стихах - призван как можно более точно передать то, что автору важно), получилось с Матиссом; в первую очередь, с его марокканским триптихом, поддержанном светлыми, бирюзово-зелёными натюрмортами и триптихом с интерьерами мастерской.

Раньше марокканский триптих казался мне недорисованным, точно дырявым (всё дело в лице Зоры, сидящей посредине, в лице которой сходятся все геометрические сквозняки), а теперь так вышло, что после тёмных энергий кубизма, заветренного в сухари соседнего зала, попадаешь точно на залитую светом опушку.

Схоже ощущения испытываешь в историческом здании Третьяковки, попадая внутрь верещагинской коллекции, словно бы пропечённой солнцем; из-за чего юго-восточные небеса, да ещё если учитывать "Боярыню Морозову" в перспективу, становятся особенно пронзительными (нечто схожее случается в междуречинских залах Лувра).

При том, что Матисс может быть и тёмным, сумрачным, можно сказать, сезаннистым; именно такие его натюрморты, вместе с аналогичным по смури Руо, сосредоточен в зале рядом; там же, между прочим, висят и пейзажи Марке, которого я очень любил в детстве (очень уж у него вода нарисована понятно, можно проследить из чего вода состоит).
На всех картинах Марке в этом зале, кроме одной, есть мосты.
А на той картине что нет моста есть Везувий и берега вокруг.

Среди фавистов, бочковых овощей Дерена и плесневелого Вламинка, висит пара картин Луи Вальта, которого, как подсказывает экспликация, коллекционер Морозов купил после одного из Салона Независимых.
Анонимный искусствовед, как бы извиняясь, отмечает влияния Ван Гога и Синьяка.
Не только на этой табличке замечено: чем менее значим экспонат, тем больше слов и оправданий (чего вдруг) оказывается рядом с названием шедевра.

Мне же эти подробности показались интересными ощущением параллельностей и альтернатив - помимо общепризнанных гениев, Морозов, подобно каждому рядовому коллекционеру, обжагался и на тех дорогах, которые никуда не привели.
Какие-то имена выстреливают, иные остаются а загашнике; рулетка.

Хотя про количество холостых выстрелов хотелось бы поподробнее.

Collapse )
Лимонов

Анни Лейбовиц "Жизнь фотографа", ГМИИ


Неожиданно, но для меня это важная и сытная выставка, преодолевающая обычные недостатки фотографических экспозиций - их пустоту (когда заняты лишь стены) и скучность, которой всегда [или же до последнего времени] было много в свибловском Медиа Музее.
Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь; а тут вышел именно тот случай, когда выходишь обогащённым; не таким, как вошёл.
Вот и интересно разобраться как это работает и воздействует; собирается в один, единый и тугой, узел.

Во-первых, эта выставка оказывается раскадровкой и постепенным разворачиванием книги, что неоднократно подчёркивается.
Таким образом, это даже не фоторепортаж, но многосоставная, хотя и лишённая тотальности, инсталляция-стенограмма, имеющая свою последовательность и нарративность.
Конечно же, эта выставка про жизнь фотографа, её работу и близких, но ещё это и памятник книге, которой Лейбовиц занялась после смерти родителей и своей возлюбленной, рыдая и расчищая завалы персональной "зоны зеро"; справляясь, таким образом, с горем и осуществляя траур.

Символично (насколько это закономерно?), что многолетней подругой фотографа Лейбовиц оказалась одна из главных теоретиков искусства фотографии - Сюзан Зонтаг, одно присутствие которой в неограниченных количествах (ранее московскому зрителю-читателю недоступной) делает "Жизнь фотографа" самодостаточной.
Но не только это.

Collapse )