October 23rd, 2011

Лимонов

"Бесконечная Татлин чаша великая" в ГТГ на Крымском

"Бесконечная Татлин чаща великая" в ГТГ



Все критики, писавшие о выставке Владимира Татлина, точно отталкивались от слов музейного пресс-релиза, в котором утверждалось, что Татлин один из самых мифичных, мифологизированных художников ХХ века, от выдающихся экспериментов которого практически ничего не осталось.

И, таким образом, плавно переходили к сочетанию картин (рисунков и эскизов) с современными реконструкциями, которые имеют меньшую ценность, чем аутентичные экспонаты, но, при этом, выглядят ярче и заметнее, нежели то на что нужно смотреть [рассматривать].

Живопись, которой, впрочем, от Татлина осталось тоже не слишком много, не в счёт; ведь таланты Татлина касались изобретения пространственных объектов - ассамбляжей (контррельефов, которых осталось всего два), дерзких дизайнерских решений (одежда, мебель, посуда),а так же инженерно-скульптурных композиций, типа "Летатлина" и "Башни Третьего Интернационала", модель которого стоит в нижнем фойе Третьяковки на Крымском валу.

То есть, по сути, эта экспозиция, подобно другим, более или менее мемориальным подборкам, является розыгрышем акционистской документации - совсем как на выставке Марины Абрамович, которая момент фиксации пара, театрального <здесь и сейчас> ставит в основу своего нынешнего метода.

Это не сколько художественный, сколько мемориально-биографический очерк...

Collapse )
Лимонов

Колбаса


Колбаса - это не столько продукт, сколько знак и функция заботы о себе второго порядка; это символ общественного договора между человеком и государством, объясняющий механизм обмена человеко-часов на конкретные результаты: еду, которой в таком виде нет и не может быть в природе.

Хлеб и Вино, являющиеся Телом и Кровью Христа оказываются более естественными и натуральными (хотя хлеб и нуждается в особом приготовлении, однако, рецептура его чиста от добавок), тогда как колбаса - это что?
Интеллект Господа нашего или же Святой Дух, прообраз которого невозможно найти в живой и неживой природе?
Или же аллегория общественного чутья?

Не случайно в мясных магазинах застойного времени продавались буханки такой странной субстанции как "колбасный хлеб", который никогда и никому не продавался (лично я не видел, не пробовал и даже мыли купить кусок этой буханки у меня не возникало, сколь голоден я бы не был).

В отличие от овощей и фруктов, хлеба и молока, колбаса является продуктом сложным и составным, в домашних условиях трудно осуществимым, оттого производство её возможно только с участием других людей; государства.

Натуральный обмен в случае с колбасой не канает, вот и кажется мне, что она оказывается эмблемой перехода от феодализма к более прогрессивным общественным формациям (капитализму и социализму), наступлению массового общества и [раз уж приготовление продуктов можно переложить на чужие, незнакомые плечи] появлению свободного времени (советская политическая экономия весьма любила слово "излишки", так вот оно тут вполне употребимо).

Колбаса - это же про конкретный образ жизни, наполненный занятостью и наплевательством на первичные ценности уважительный уход за собой.
Вместо того, чтобы с ритуальной неторопливостью засесть за трапезу, советский человек, затемно просыпавшийся по мерзкому звонку мерзкого будильника хватал ножом кусок демонстративно бумажного мяса и, нетщательно, на бегу, пережёвывая пищу, мчался до остановки общественного транспорта или в школу, где на обед колбасу подавали уже в искажённом, жаренном виде.

Collapse )
Лимонов

Москва


Нестоличные жители, из самых активных (ещё чего-то ждущих от жизни) делятся на питерско- и московско- ориентированных.
Дело не только в темпераменте, экстравертности или интровертности, но и в особенностях самоопределения, требующего не столько определённого климата, сколько социальной движухи, с некоторого времени обзываемой «социальными лифтами».

Кроме Ленинграда и Москвы в СССР ехать [бежать, сбегать] было некуда; так что выбирая пункт назначения, таким странным образом, человек как бы подписывался на будущую свою судьбу, которая, впрочем, за редкими исключениями, не сулила ничего хорошего.

Переезжанты, точно корова языком слизнула, пропадали из поля видимости бывших знакомых (соседей, соучеников, сослуживцев и даже родственников) едва ли не навсегда. Точно окончательно внутренне перерождаясь. Точно стесняясь того, кем они были до переезда.
Или же, наоборот, конфузясь того кем они стали. Особенно если гордиться нечем. Таким образом, разница между северной и южной столицы была в степени неудачи, которая в Москве выглядела несколько замаскированнее.

До сих пор, несмотря на перемену строя и развитие коммуникаций, осталось у людей, живущих в провинции, особое отношение к Москве. «Ну, что, там, в Москве говорят?», спрашивают меня мама или папа в скайпе или по аське, как если здесь у нас особые новости показывают или же территориальная близость к власти («На Красной площади всего земля круглей») каким-то непостижимым образом сказывается на осведомлённости местного населения.

При советской власти это ощущение было удвоено (утроено, если не удесятерено) тотальной информационной непроницаемостью, когда та самая жизнь с видом на Кремль, или, хотя бы, на Балашиху создавала вокруг человека ореол особости.

Помню, что к нам, в Чердачинск, постоянно приезжали самые разные столичные деятели, собирая публику в «Доме политпросвещения» или в «Доме актёра», и даже в Филармонии на… разговоры.
Не на чтения, пение или транцы, что было бы легко объяснимо, но на «арию московского гостя», развлекающего заплативших за билеты россказнями из богемного быта. Особенно «на ура» шли байки про пьяную Ахмадулину в ресторане ЦДЛ или закрытые постановки Романа Виктюка.

Collapse )