October 12th, 2011

Хельсинки

В. Гаврилин "Русская тетрадь" в Камерном оперном им. Б. Покровского


В Театре Покровского был первый раз, увлечённый возможностью живьём послушать музыку Валерия Гаврилина, которого редко исполняют в Москве и которого можно слушать едва ли не бесконечно - очень странный, до конца, до сих пор трагически недооценённый композитор.
Тем более, что "Русскую тетрадь" я живьём и вовсе не слышал.
Оттого и пошёл, понимая, что это же всё равно как в рулетку играть.

По структуре "Русская тетрадь, слова в которой "народные", а в музыке нет ни одной прямой цитаты из русских народных песен, похожа на гораздо более известные "Перезвоны".
Только непонятно для чего (возможно ради метража) вокальный цикл, идущий по фортепиано "разбавили" фрагментами Первого струнного гаврилинского квартета.
Из-за этого номера, идущие в оригинальном исполнении внахлёст, оказались проложены музыкальными дивертисментами, которые постановщик монооперы Денис Азаров заполнил пантомимой главной и единственной героини в исполнении меццо Екатерины Большаковой, похожей на Хелен Хант в фильме "Чего хотят женщины?"

Гаврилин мастерски продумал восходящую, на постоянно повышающем эмоциональный градус, драматургическом нерве, тогда как Азарову показалось мало инструментальных вставок - для обеспечения ощущения единства как бы разрозненных номеров, он заставляет Большакову пускаться во все тяжкие - не только петь, но и танцевать contemporary dance, обливаться водой, кидаться игрушечными младенцами, мыть пол, мокнуть под искусственным дождём и постоянно передвигаться по сцене с чемоданом.

Из-за чего паузы между музыкальными мизансценами становятся угрожающе длинными, не накапливая впечатление, но постоянно растрачивая его.

Collapse )
Хельсинки

Г. Фрид "Дневник Анны Франк", моноопера в Театре Б. Покровского


Моноопера для лирико-колоратурного сопрано, написанная ныне живущим (1915) композитором в конце 60-х годов (формально, она моя ровесница) превращает "Дневник Анны Франк" в экзистенциальную драму в ануевском духе, про страх и богооставленность.
Аккуратно наплывающий, плавающий модернизм, вполне щадящей степени отчуждённости, неожиданно заплывающий то в джаз, то в кабаре.
То с язвительно-искажёнными интонациями раннего ("сатирического") Шостаковича, а то инфернального Прокофьева (семейство Франк, пытающееся спрятаться на фабрике больше всего боится шума и стука в дверь, который всё время грезится и предчувствуется, или намеренно или случайно отсылая к стукам из "Огненного ангела").
От Прокофьева, так же, видимо, идёт прозаическая порода либретто, которое Фрид смонтировал из реальных дневниковых выжимок.

Так, между прочим, появляется поле для сравнения: и "Русская тетрадь" Гаврилина, звучавшая в первом отделении, и вот эта моноопера вышли из одного времени.
Никакого радикализма, эстетического или политического, не наблюдается (хотя показательно, что русская тема зарифмована, а еврейская дана сухой, дерущей нёбо, прозой), напротив, углы сглажены, острота притуплена и подана в удобоваримом виде.
Чужеродным оказывается сам жанр, претендующий на индивидуальное, индивидуалистское проживание; автономное, одиночное плаванье.
На минус-зрелищность.

Тем не менее, студенческий гитисовский спектакль (режиссёр Екатерина Василёва, дирижёр Алексей Верещагин), взятый затем в репертуар, оказывается вполне цельным и, вслед за музыкой, постоянно развивающимся, становящимся.
Идёт он на фоне чёрно-белого вида города и универсального куба-трансформера, превращающегося то в комнату, то в шкаф, то в подвал, то в крышу, то в школу, то в чердак.
На его гладких, чёрных сторонах Анна Франк в исполнении Марии Симаковой пишет мелом буквы, рисует цветы, которые, затем, уже ничем нельзя стереть.
Их можно только размазать, лишив чёткого контура.

Collapse )
Метро

Плерома


А ты её, точку невозврата, всё время ждёшь, а она всё время отодвигается; дождь - это такой способ сдвинуть прохождение ещё на один день; вот как сегодня.
Краткость дня пока не принципиальна, температура [температура] тоже, подчас, обманчива.
Непреходяща только сама поступь в резиновых сапогах, умытых сыростью и росой, переходящей в ливень, что капает сегодня не так настойчиво как раньше, но стучит по внешней стороне комнаты как заезженная пластинка; ну, то есть, создает шумы (скрипы и удары, похожие на сухие потрескивания дров в камине), дискурсивной схожие с царапинами на виниле; с их непростой задачей [ролью] вышивать поверх основной звуковой дорожки дополнительную паутинку смыслов.

Так, закончив все дела в компьютере, отползаешь почитать под одеяло.
Странное дело, но традиционное чтение [даже и в букридере] не вытесняется другими носителями, но откладывается дополнительным горбом.

То есть не жизнь коренным образом поменялась, но просто носителей стало больше и они все плюсуются друг к другу, расширением круга обязанностей, из-за чего ты становишься окончательно занятым, пукнуть некогда, человеком.
Это как если тебя назначаили начальником фарфоровой башни и обязанности твои удвоились (а то и утроились, в зависимости от числа подчинённых), а то и ушестерились.

Меняется не логика соседствий и следствий, но очередность доступа, вот и всё.
Хотя, конечно, кому что важнее, чтение или смотрение, просмотр, звуковое чтение, сканирование информации по касательной или что-то ещё.
Лично для меня чтение остаётся на сладкое, на последок, никуда не девается, но ждётся, ожиданье - маленькая, дополнительная жизнь, уплотняющаяся в середине и утончающаяся по краям.

Collapse )