September 22nd, 2011

Лимонов

Аудиториум/Нужное искусство


На самом деле, моя личная Четвёртая биеннале должна была начаться с Белых Палат на Пречистенке, в которых трое кураторов попытались создать "Эскиз публичного пространства"; выставочное помещение, в котором артефакты подчинялись идее свободного общения.
Возможно, именно эта, подчинённая, роль артефактов обуславливает невыразительность того, что остаётся от эскиза, ненаполненного людьми - роскошные своды XVII века, в которых транслируются всевозможные видеопроекции зияют и зевают пустотой.
Возможно, вечерами, когда сюда приходят посетители помещение преображается, но утром оно или закрыто (в кованные ворота Белых палат я сунулся по дороге в Музей Свибловой, где смотрел инсталляцию Олега Кулика и длительный видеофильм АЕС+Ф'ов) или меланхолически нейтрально.
Весьма символично, что эскиз публичного пространства и, соответственно, его риторический потенциал создаётся в двух шагах от места убийства адвоката танислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой, чьи скромные портреты стоят в одной из оконных ниш при входе в затемнённый зал, где крутилось чьё-то окончательно невнятное видео.

Я-то зашёл сюда, поскольку в списке участников "Аудиториума" был заявлен Хаим Сокол, однако, от молчаливых (для того, чтобы услышать звук следует надевать общественные наушники, а это как-то брезгливо) экранчиков разных размеров веяло такой тоской, что я даже не стал читать таблички, пытаясь вычислить работу Сокола "на глаз", однако, не определил; вот и ушёл не солоно хлебавши.
Вот так верить "Афише", вынесшей "Аудитория Москва", вместе с рекламой "Основного проекта биеннале, в главные события декады.
В этом же номере Катя Дёготь, кураторствующая в Белых Палатах, названа одним из самых влиятельных людей в современном искусстве.
Умному достаточно.

Collapse )
Метро

Полёт нормальный


В эти серые дни, когда переход к холоду маркируется отсутствием погоды (ярко выраженного неба, умеренного ветра, осадков, внутреннего струения-шевеления, за исключением, может быть, паданья листьев, которое ещё не прошло точку невозврата и любой из этих дней всё ещё можно принять за заблудившийся летний, просто немного отставший или же простывший), давление скачет как хрустальный насос, из-за чего голова, время от времени, идёт кругом.
Будто бы она тоже хрустальная.

Будто бы ничего не происходит, но в тот же самый момент у туловища появляется отчётливый второй контур, бьющийся о первый и, оттого резонирующий.
Отсюда и головокружение, подступающее то ли приступами, то ли спазмами (вот только что проступило солнце, выступив на листве ближайшей берёзы каплями медового венецианского золотого; уже погасло) как во время набора высоты или резкой посадки, когда голова умозрительно вычерчивает траекторию всего самолёта или же твоего отдельного кресла с монументальной спинкой.
Жизнь, летом постоянно увеличивающая скорость и высоту, наконец-то сравнялась сама с собой, выбрав стабильные десять тысяч метров над берегом и в разреженном; где, правда и начала попадать то в воздушные ямы, то в полосу турбулентности, провисая.