August 9th, 2011

Хельсинки

Дневник читателя. Дневник де Гонкур. Том 2 (1870 - 1896)


Дневник тем повышенно хорош против романа, что продвижение к финалу означает здесь движение к смерти главного персонажа – на глазах убывающий объём уже даже не символизирует приближение конца, но констатирует его.
Последние записи в книге Эдмон делает за пару дней до кончины, когда ничего не предвещало и не предвещает. Обрыв плёнки.

Да, Эдмон, сменивший во втором томе умершего Жюля, оказывается менее системным и аккуратным, записи делаются им не столь часто и не так разнообразно, как это было раньше.
Несмотря на то, что братья постоянно декларировали и декларируют полное совпадение стилей, вкусов и привязанностей, отличие второго тома показывает, что подобное слияние невозможно; что, скорее всего, имеет место заблуждение в духе набоковского «Отчаянья».
Впрочем, зато возникает сквозной нарратив – точно по заказу, едва ли не на следующий день после похорон Жюля, начинается осада Парижа немецкими войсками, бомбёжки и голод, унижения и лишения, которые Эдмон фиксирует с дотошностью мазохиста пафосом свидетеля.

Внешние обстоятельства вытесняют собой всё остальное, что тоже отличает подход старшего брата от метода младшего – ведь и в первом томе, автором которого был Жюль, братьев время от времени накрывало мощными историческими событиями.
Однако, там, до 1870-го года, записи о внешнем чередовались с беглыми зарисовками психологии и быта, замыслами и самооценками; теперь же записи от того или иного дня не только единичны, но и монотематичны.

Впрочем, постепенно Эдмон отходит от траура и потрясений, начинает писать, покупать «безделушки», хоронить коллег (Готье и Гюго), товарищей и врагов, подвергаться чудовищному остракизму за свои книги и стареть в ускоренном режиме (поскольку записи нерегулярны, то года жизни мелькают со скоростью верстовых столбов).

И, что важно, сквозной нарратив оказывается неважен для повествования, скреплённого дополнительными историко-биографическими рамками – ведь читающий прекрасно понимает, что все действующие лица здесь не придуманы и ничего не придумано, но увидено и зафиксировано так, как приблазилось.

Collapse )
Хельсинки

Убийство будущего


Мне сегодня хотелось убить человека. Точнее, людей, которые продолжали вырубать наши деревья, густую рощу, напротив посёлка, которой больше нет.
Наёмники на экскаваторах замахивались и с диким, лопающим скрежетом валили деревья, которые я помню с детства и которые были не только в моём детстве, но и в детстве моей мамы.
Высокие и стройные, резко возвышавшиеся над всеми остальными деревьями и всем посёлком, подобно опознавательным знакам, ориентирам, они падали с надломленным, едва ли не человеческим криком, последний раз протягивая ветви к небу, в которое упирались все эти годы.

Всё началось ещё в апреле, когда почти весь лес, отделяющий нашу деревню от шумной федеральной трассы, снесли почти под чистую, поставив забор во всю ширину вырубки и оставив узкую полоску деревьев возле крайней к тракту улицы.
А сегодня принялись и за неё. За последнюю полосочку.

Действиями трактористов руководит бригадир, бегающий вокруг территории сноса, с мобилкой у правого уха, которая кажется, приросла к его уху.
Понятно, что, да, его, конечно, наняли, что он подневольный человек, точно так же, как строители и трактористы, закончившие расчистку бывшего леса, раскатавшие пространство в рыжий от песка и глины блин, в котором вырыли фундамент для строительства, но гневу от этого не легче.
Я смотрел и стоял на него и мне хотелось его убить.
Выстрелить ему в глаз или в сердце, только чтобы не слышать лязганья гусениц и рёва бензопилы, которой деревья расчленяют на фрагменты.



Как назло, в городе сегодня солнце и ветер, оставленные в заложниках, живые ещё деревья, гнутся и маются, изгибаясь от ужаса собственной участи.
Молодые парни, которые не понимают, что они уже попали в ад, из которого им никогда не выбраться, потому что нельзя так беспринципно и бесцеремонно злодействовать и куражиться над окружающей действительностью.

Они не после смерти в ад попадут, но при жизни; они уже попали туда, не подозревая об этом.
И накрытые несчастьями, нескладухой, безденежьем, разваливающимся здоровьем, они будут потеть на подушках, недоумевая, за что им такое, что они сделали не так.
Узнав диагноз, будут давиться, пьяной слезой, подпевая собутыльникам - "ради гнёздышка грача, не рубите сгоряча" и даже не догадаются за что и почему им такое.
Дикие нравы!

Collapse )