July 11th, 2011

Хельсинки

У бога


По тому, что возвращаются определённые привычки, понимаешь – ты дома. Вот ведь: набор привычных действий в каждом отдельном месте свой – как состав пыли или полное её отсутствие.
Столько музыки, сколько слушается в мск не слушается нигде, ни в Копенгагене, ни в Рамат-гане я ни разу не пользовался и щипчиками, берушами, вьетнамским бальзамом или йодом.
Если ненужность увлажняющего крема можно объяснить состоянием экологии (в Дании и в Израиле она здоровая, а стоило приехать на Урал и лоб снова покрылся мелкой московской рябью, похожей на тургоякское покрытие, словно бы рисуемое компьютерной программой), то некоторые иные бытовые частности чем объяснить?
Только тем, что темп везде разный, как и замедления везде тоже разные (замедление вообще материя относительная; всегда относительная, относительная всего), а внутри этих мерцательных зон возникают свои собственные антициклоны; каждый раз с неповторимыми очертаниями.
Множество жизней внутри одной, ну, скажем, летней, внутри других, многоквартирных жизней, из которых состоит вселенная.

Collapse )
Метро

Неделя на Тургояке


Тургояк звучит как имя из греческого или римского текста (необязательно комедии или трагедии), огромное влагалище, замёрзшее (замерзающее: покрытое гусиной кожей мелкой ряби) в отрогах гор, густо поросших лобковыми волосами.
Я стою на балконе и озеро, щелью и бездонным провалом отсутствия, голубеет между соснами – ну, то есть, прямо передо мной лес, а за ним картинку точно вытащили, чтобы заменить, а заменить забыли.
Оставив промежуток per se, работающий на подчёркнутую им графичность хвойных.

Это же вам не морской берег с шумом волн и рамой соли, растворённой в воздухе – традиционный уральский отдых возле озера во всех смыслах оказывается пресным, разреженным и основанным на допущениях, настоянных на мифах и легендах средних широт с резким континентальным климатом.
Блюдо без корма, воздушные ванны, которые можно принимать и дома, сидя на прокуренном балконе, следовательно, вопрос поездки – воздух, которого в сосновом бору невидимо-невидимо, так как жара и он прогорает быстрее, чем достигает носовых рецепторов.

Ждём дождя, который был, да весь вытек – вот тогда сосновая аромотерапия должна зазвучать не только всеми красками, но и всеми оттенками, без которых галочки не поставишь.

Collapse )
Лимонов

Дневник читателя. В. Аристов "Имена и лица в метро"(3)


Нерифмованные, свободные строки эти, тем не менее, не хочется называть верлибром – настолько они цельны внутри себя, спаяны и сжаты.
Ощущение осыпающейся фрески как раз и возникает из этой чреды сгустков, словно бы оставшихся от целого и непрерывного регулярного поэтического текста.

«для нас истории той не было
она не более жива
чем эти силуэты
переползающие по проволоке над пропастью»


Точно это древняя рукопись (чужая история), оставшаяся в фрагментах – Аристов противопоставляет друг другу соседние периоды, точно спорящие своими агрегатными состояниями и не всегда вытекающими из предыдущих строк.

Collapse )
Лимонов

Телефильм "Тайна Эдвина Друда" (1980)


Кажется странной сама по себе идея А. Орлова снять многосерийный фильм по незаконченному роману Чарлза Диккенса (мало им, что ли, сюжетов в традиционном тридцатитомнике), но постепенно понимаешь зачем нужен отсутствующий финал.

Сюжетные линии, подвисающие в конце многосерийки (до этого, сцена за сценой, нагнеталось драматическое напряжение, то есть, остановка выглядит обрывом, резкой сменой регистра) делают любое высказывание (таким образом, оказывающееся незаконченным) многозначительным, исполненным символического смысла.
Раз ты не знаешь чем сердце успокоится и кто окажется преступником (изначально известна лишь намеченная Диккенсом жертва) то сложно отделить важную информацию от второстепенной – всё может оказаться существенным.

Это оказывается на руку элите столичных театров (А. Леонтьев, В. Гафт, Е. Вестник, Л. Дуров, Р. Плятт, М. Терехова, В. Никулин, Е. Коренева, особенно фальшивый, впрочем, как и везде, С. Юрский etc, что не выход – то прелесть узнавания. Список действующих лиц приносит новые, дополнительные сюрпризы) и «актёрам московских театров», от Малого до великого Эфросовского, занятым в эпизодах – каждый здесь тянет одеяло на себя, превращая любые, даже самые проходные реплики, в подобие бенефиса.

Такова, значит, природа лучших советских актёров, этого нарочитого ВДНХ, чью преувеличенную, грубую мимику и лживые глаза разносит во все стороны телевизионный экран.

Collapse )