June 7th, 2011

Хельсинки

VI Фестиваль оркестров мира. Чешский филармонический. Сметана


Второй раз подряд наблюдаю странную ажитацию перед входом в концертный зал, когда билеты начинают спрашивать в вестибюле метро "Охотный ряд" и зал, далёкий от полной заполненности; а так же овации, никак не связанные с конкретикой исполнения.
Видимо, для нынешних слушателей всё золото, что блестит.
А блестело на концерте, в котором исполнили шесть симфонических поэм Бедржиха Сметаны из цикла "Моя Родина" всё, начиная от обилия резвых духовых (вот куда ушла вся масштабность и мощь воскресного Брукнера, интерпретация которого была весьма осторожной) и вплоть до банальных трюизмов Бэлзы, начавшего с конкретной лжи, а затем близко к тексту пересказавшего аннотацию из буклета.

"Мою Родину" разделили пополам и в первом отделении исполнили "Вышеград", "Влтаву" и "Шарку", в которых разнообразие технических приёмов сочетается с декоративным убранством внешнего, весьма иллюстративного нарратива.
Эта музыка насколько красива, настолько и неглубока - создавая своё кино, она захватывает, но не проникает внутрь; то есть, конечно, проникает капельками серебристой дрожи, из которой вдруг внутри тела начинают возникать сотканные из волн абстрактные голограммы - во время исполнения "Влатвы" эти объёмы я зафиксировал в голове, а во время разлива "Шарки" - в груди, однако, важно само это ощущение незаполненности, пустоты, по краям которой вьётся серебристая слизь.

Collapse )
Лимонов

Двадцать шестая (1948 – 1949) симфония Мясковского

на древнерусские темы для оркестра парного состава (три трубы, контрафагот, арфа)


Древняя Русь, слава богу, это не только ландшафт, но и песнопения, переведённые с «крюкового письма»; три фрагмента которого Мясковский досочинил собственными темами.
Отдалённая историческая перспектива, параллельно разрабатываемая и советским кино (Эйзенштейном) оказывается естественным для композитора двойным кодом – с одной стороны, она даёт возможность воспевать красоту и силу «русского характера», с другой – лишить композиционное решение обязательного «исторического оптимизма», отдавшись на откуп формальным играм с плавными, закруглёнными складками.
Два анданте и финальное адажио были закончены незадолго до февральской операции (биограф пишет: «Смертельный недуг, хотя и отступил немного, всё же давал себя знать…») превращают старозаветность в реквием по самому себе; по дореволюционному времени, откуда есть пошло музыкальное самоопределение композитора. Та, старая Русь, из форточки советской действительности, кажется былинной, размеренной, поступательной, сурово-праведной. Правильной.
Вкрапления танцевальных завихрений (расчищающей сумеречный морок первой части и вторгающихся скерцо во вторую) быстро истончаются и исчезают, уступая место косолапой грусти.
Себя-то, ведь, не обманешь. Волшебного, сказочного преображения, на которое всё время намекает арфа так и не наступает.
Несмотря на изматывающий пляс-перепляс, отнимающий последние силы.
Несмотря на мощь финального аккорда.

Collapse )