May 4th, 2011

Лимонов

Бесприютное


Столько раз писал про букридер, но не заметил главного: эти новые-старые тексты не имеют ни тела, ни дома (до-ми-ка), полюбившуюся книжку ставишь на полку, со временем скапливается библиотека. Любые записи произведённые собственноручно (заметил ещё по магнитофону) - лучший способ убить потребление (конкретного текста, сочинения, музыкального отрывка). Отыгранное превращается в пар; складируется на задворках как декорации к отшелестевшему и закрытому театру, превращаются в прозрачную, стоячую воду. К этим файлам больше нет обращения, и прочитаны читается как диагноз, как выпотрошены.

Пока текст висит в Инете, он выставлен на всеобщее обозрение, как место встречи или фойе, но когда ты его скачиваешь и переводишь из одной нематериальности в другую, то единственной точкой приложения приложения оказывается твоя голова. Голова как библиотека или чердак.
Очень странное ощущение себя как вместилища невесомых текстов, которых кроме тебя никто не увидит и никто не прочитает; весь мир - в твоём букридере; твой мир.
Хельсинки

Булимия


Такое ощущение, что толстые журналы, наконец, нашли свою нишу, встроились в текущий момент, их снова можно читать.
В "Новом мире" - роман Маканина, в "Знамени" - новые книги Буйды и Иличевского, только что в "Звезде" подоспел роскошный текст Юлии Кисиной "Весна на Луне".
В книгах всё меньше и меньше литературы; книжные магазины превращаются в торговцев канцтоварами. Лет пятнадцать я радовался нарушению толстожурнальной монополии, когда в "Амфоре" и её округе пошла качественная современная проза. Потом этот процесс быстро исчерпался, захлебнулся - бизнес есть бизнес, ничего личного и лишнего, но только то, что приносит удачу.

Даже мелкие издательства, претендующие на первооткрывательства, оказались высосанными всеобщим стремлением к успеху, да и как иначе?!
Живые слова ушли сначала в Инет, теперь, обраткой, возвращаются в ежемесячники: ту же авангардно-андерграундную Кисину раньше ни за что бы не напечатали в толстяке, теперь же, пожалуйста. Перед лицом выживания смешались все карты; слово за отбором, отбор есть.
И это очень хороший знак. Между книгой и Интернетом, с букридером наперевес, когда всё равно какая матрица была вначале, книжная или же журнальная; важен результат пополнения внутренней библиотеки.
Ночи снова стали короче, но теперь не из-за Бальзака и Золя.
Хельсинки

Дневник читателя. Ю. Кисина "Весна на Луне". Роман


Раньше Юлия Кисина писала избыточную, барочную прозу с сюрреалистическим подбоем, красота которой не выходила за границы лёгкой, летящей интонации, выделывающей в воздухе, не касаясь земли, немыслимые пируэты.
Вообще-то, Кисина художница. И если есть понятие "проза поэта" то о её первых книгах (особенно красивой и показательной был сборник 1992-го года "Полёт голубки над грязью фобий"), в котором автоматическое письмо сюрреалистов было развёрнуто в сторону брюссельских кружев а lа Саша Соколов, следует говорить как о "прозе художника".
Милые, странные, непредсказуемые в каждом абзаце автодиктанты, похожие на её акварели, изображаемые странных существ в не менее странных сочетаниях. Детально прописанных и, одновременно, расплывающихся.
Стиль её напоминал походку семенящей мелкими шажками японки, подобно младенцу спелёнатой метафорами и изящно носящей свои деревянные утюги-платформы, превращающей каждый свой шаг в балетное па, в полноценное представление

Теперь Кисина изменилась - она нашла своему избытку правильную, доступную форму, подчинила неповторимую интонацию вполне конкретному (то есть, социально адаптированному) сюжету. Укротила бурный поток стилистической магмы, придав ей вполне традиционную форму.
И, при этом, осталась странной художницей, феноменально рисующей словами и с помощью слов - таким метафорическим избытком, искрами рассыпающимся на всех уровнях текста, что оторопь берёт. Устаёшь любоваться.
В романе "Весна на Луне", опубликованном питерской "Звездой", Юлия Кисина создаёт ещё одну из бесконечного числа вариаций на темы счастливого, но исполненного драматизма, советского детства.

Книга, построенная из небольших глав-новелл рассказывает о школе и цирке, в котором работал её отец, анатомическом театре, в который она так и не попадает и о первой влюблённости.
О сумасшедших старухах из дома скорби и поездке на Кавказ и жизни в Киеве-Вие (поднимая ему веки).
О том, как она видела Бога на небе, разговаривала с Лениным и вызывала духов умерших людей.
О попытках нормальной жизни в ненормальных, искажённых условиях позднего стабилизма, "во времена заляпанных обоев" и "колец из карнавального золота" - и тут её музыкально-карамельный стиль и немного инфантильная, акцентированная интонация пригождается как нельзя лучше.
Ведь она позволяет соединить в одной строке и в одном предложении сознание девочки эпохи первых месячных и женщины, умудрённой жизненным опытом и парой прожитых или же пережитых жизней.

Collapse )