April 25th, 2011

Хельсинки

Открытие Х Пасхального фестиваля. КЗЧ


Придя домой, я застал трансляцию концерта открытия фестиваля на канале - не помещаясь в телевизор, солировал Мацуев, шедший в программе вторым номером; то есть, выдалась редкая возможность прослушать практически весь концерт второй раз и на ином носителе. Впечатления поразительные.
Грубая фактура звучания, которая на концерте не текла, но клубилась, разламываясь где-то внутри себя, точно на сцене существовало два оркестра одновременно, когда один словно бы тараном входил в другой (таковыми были разломы контрастов в обоих опусах Прокофьева и у Щедрина), расчёсывая гребешком музыкальное полотно, точно длинные волосы в трансляции выглядела единым, сглаженным комком.

Особенно отчётливо это прозвучало в "Волшебном озере" Анатолия Лядова, небольшой симфонической поэме, которая стала ещё более лакированной и сглаженной, имманентной и гомогенной - и, оттого ещё более таинственной и волшебной; точно потемневшая от времени, закопчённая жемчужина, превратившаяся в деревянную бусину.
На концерты следует ходить, чего бы это нам не стоило - живая ткань (причём любого качества исполнения) физиологически действует по-другому; не так, как самая совершенная запись, очищенная от наносного (соседей по амфитеатру, случайных моментов реального действия), оставляя в сухом остатке процентов тридцать от первоисточника.

На пресс-конференции Гергиева, Щедрина и Мацуева в зимнем саду КЗЧ я встретил одного из самых тонких и глубоких писателей про музыку - Дениса Фридмана ака gippius, из-за чего волхования мэтров благополучно прослушал.
Хотя, конечно, у меня были свои вопросы к руководителям феста - масштаб мероприятия продолжает развиваться (вот и в родной Чердачинск музыканты заедут через пару дней с двумя концертами), а собственно симфоническая программа (не в пример хоровой и звонильной) съёживается до пары-другой столичных концертов.
Хотя, учитывая суть происходящего, может быть, оно и к лучшему. К сожалению, вынужден констатировать, что концерты Мариинского оркестра, ведомого Гергиевым, не приспособлены для выездных концертов.
Я не слушал этот коллектив около года (с прошлого Феста?) и следует сказать, что находится он в очень хорошей форме, легко достигая прозрачности и, когда это надо, мощи.
Однако, в отличие от сопроводительных исполнений, когда оркестр работает в оркестровой яме, играя для опер и балетов или же в отличие от моментов записей, исполняемых для записи на одноимённом рекорд-лейбе, "обычные" концерты Мариинки с Гергиевым более не работают.
Они выхолощены и пусты. Игра ради игры, единственный мессидж которой - и вот она нарядная на праздник к вам пришла...

Собственно, всё это было понятно ещё на прошлых фестивалях, логика которых исчерпывалась надуванием щёк и раздуванием медийных (а не сугубо музыкальных) мотивов, однако, хочется обманываться, хочется прийти и ахнуть.
Вместо этого занимаешься анализом несовпадений между посылом и впечатлением; исполнение, ведь, качественное, толковое, между тем, оставляющее тебя совершенно равнодушным - то есть, никак и ничем не отвечая твоим духовным потребностям.
Исполнение, выродившееся в ритуал, выхолощенный внутри, обозначающий овнешнение всего того, что должно быть в глубине и внутри.
Халтура не проходит даром, исхалтуриться и означает сохранить формальное единство, наполненное внешними признаками отсутствующего содержания.
И даже когда, собравшись, ты прикладываешь максимум усилий, прежняя полнота кажется невозможной, безвозвратно утраченной - как целомудрие.
В этом смысле, Гергиев идеальная фигура для мегаломанического мероприятия, которому приданы черты официальной духовности - какое православие, такова и Пасха.
Какова Пасха, таков и Пасхальный Фестиваль.

Collapse )
Паслен

Мимолётности


Думая над тем, что будет когда меня не будет, понимаешь: больше всего сознание цепляется за незначительные мелочи - мелкие новости и изменения. Новостная суета сообщений, не имеющих к тебе никакого отношения. Состояние неба и то, что оно всё время меняется. Вчера ещё не было травы и зевала пустота, а сегодня полезло-попёрло и это тоже тянет на отдельную новость. Теперь нужно прятать зимнюю одежду и доставать с полатей то, что полегче. Доставая, вспоминать разные события, связанные с этой одеждой, и тогда замирать, стоя в прихожей на табуретке, вспоминая. Сны вот ещё цепляют: неосуществлённое прошлое, тем не менее, стремится во снах осуществиться, точно нерождённый, абортированный ребёнок (сколько ему бы сейчас уже было?). И совсем уже мелочи, типа запахов еды или духов, собственного тела или складок простыни, возможности прогуляться до метро за покупками или поставить нелюбимую, редко слушаемую пластинку. Жизнь, ведь, состоит не из чего-то глобального, важного и этапного, а из непроявленных мелочей, внезапно становящихся дико ощутимыми, если думать о смерти; точнее, о небытие, отменяющем сознание, способном воспринимать всю эту складчатую пустоту, окружающую твои будни. Значит, и смысл лежит где-то тут, где-то рядом, в этой слепой зоне.
И тогда оказывается, что проесть жизнь за леденцы не так уж и странно. Главное, чтобы леденцы попались вкусные. Мои так пахнут вербеной и лимонником.