November 13th, 2007

Метро

Дело о хлебе

Дело в том, что читая Платонова (сейчас мы проходим "Чевенгур") ловишь себя на желании пойти и отломить (отрезать на крайний случай) краюху кусок серого (черного) хлеба. С пористой, похожей на карту луны, угреватой сыпью необязательно хрустящей корочки. Читая Платонова хочется (начинает хотеться) здоровой и грубой пищи - вареной картошки с остро пахнущим семечками подсолнечным маслом, каких-то огурцов, выуженных из заплесневелой бочки, соли крупного помола. Читая Платонова вдруг начинаешь ощущать свою физиологию словно бы под микроскопом, как если ты рассматриваешь линии руки и рисунки на кончиках пальцев -в лупу рассматриваешь, из-за чего дактилоскопии начинают походить на рисунки Филонова, ну, или, хотя бы, Глебовой. Они бугрятся холмами и в каждом квадратике кипит и пенится автономная жизнь.
Но ничего этого нет - ни грубого хлеба, ни молодой картошки в изношенном грустном мундире, оливки пряного посола, листья салата с ватными узбекскими помидорами, кусок холодной телятины. Тем более, что кусок холодной телятины ну и ещё стакан чаю выкушать - это уже другой писатель с другой физиологически трудной планеты.
  • Current Music
    Рахманинов. Соната для виолончели и ф-но
Метро

Причуды памяти

Дело в том, что воспоминания с одной стороны расползаются как подоЖЖёная киноплёнка, а с другой уплотняются. С одной стороны в киноплёнке возникают дыры, которые зияют всё отчётливее и сильнее, а с другой, то, что остаётся уплотняется и затвердевает, сместившись однажды по какой-то никому непонятной траектории, вроде бы всё так как было, да вот и не так - особенно хорошо это понимаешь возвращаясь туда, где давно не был или пересматривая, перечитывая давно смотренное-прочитанное, казалось, сохраняешь детально, ан нет, всё ну совершенно иное, разве только музыка оказывается неизменной в силу своей постоянной переменчивости, из-за чего и запоминается не в деталях, а вообще. И сны на этом пути забывания и сохранения как метростанции с рваным ритмом точек и тире, где точки ярко освещены и насыщены складчатыми подробностями, а тире темны и сосредоточены на себе и на своём внутреннем мире.
Сны невозможно передать, воспоминания можно пересказать, но передать их тоже невозможно. В каком-то смысле это те же самые сны - нечто отчуждённое и неотчуждаемое ни при каких обстоятельствах, за исключением клиники. Особенно, кстати, подвержено изменениям самое неизменное - то есть самое важное, ну, например, любовь. Вот уж не знаю - только ли у меня такое складывается, хочу поделиться и спросить, но недавно совсем я обратил внимание, что мои былые возлюбленные словно бы спрессовались в одну. Меняясь именами, мимикой и жестами, уже даже и лицами почти, все они словно бы превратились в одного человека, который с течением времени, с появлением и добавлением новых фигуранток словно бы уплотняется, становясь одновременно всё плотнее и всё невесомее. И вот ты думаешь про одну, а лицо подставляет другая или ты вспоминаешь третью, но выражение лица её странно аукается и рифмуется в другом уже, почти забытом лице, если не подменяя, то заменяя его в моменты когда ты представляешь его на тяжёлом ноябрьском свету и почему-то в подъезде на лестничной клетке между этажами...
  • Current Music
    Чайковский, Патетическая