September 16th, 2007

Лимонов

Дело о комплексном обеде

Дело в том, что переслушал подряд Пятую, Девятую, Двенадцатую и Шестую Шостаковича...

....в четверг? Ну, да, в четверг мы сходили с Мишкой Боковым, моим спутником по посещению консерваторских концертов, клуб документального кино, имевшего место быть в Доме русского зарубежья на Таганке. Показывали два фильма. Первый - про мастера скрипок, второй, "Эпитафия", был основан на музыке восьмого струнного квартета Шостаковича. Режиссер посчитал (не безосновательно), что это сжатая биография ДДШ и положил на музыку квартета хронику жизни композитора. То есть, проделал примерно тоже самое, что я сделал в тексте про пятнадцать симфоний ДДШ, в которых описывал своё "внутреннее кино". Однако, ассоциации и образы, вызываемые музыкой и записанные на бумаге имеют совершенно не ту же степень воздействия как ассоциации и образы, закрепленные на пленке в виде конкретных движений: слова, всё-таки ближе к музыке из-за размытости конкретности и большей абстрактности, что, в данном случае, кажется мне принципиальным и методологически самым важным: ведь кино, получаемое из музыки должно быть твоим собственным. Нутряным. К тому же, режиссер испугался, что если дать музыку квартета от начала и до конца, то вместо кино выйдет видеоклип и в нескольких местах обрывает звуковое полотно (рождение композитора, Блокада, смерть), насыщая разрывы шумами, из-за чего впечатление смазывается и пропадает.

Ход режиссёра достаточно прямолинеен, ибо музыка ДДШ вся насквозь биографична, событийная канва составляет литературную программу практически всех опусов ДДШ, за исключением тех, где за основу взят чужой сюжет. Природа не терпит пустоты и, в данном случае, композитор работает как писатель, а писатель работает как актёр, по принципу "всё из себя", только актёр играет телом и лицом, а писать вываливает свою нутрянку. Если понимать то, в основе симфонического или инструментального опуса лежит "вещество жизни" самого композитора, тогда становится понятным дискурс жанра. В книге К. Мейера (моей самой любимой книге-справочнике о ДДШ) приводятся слова (глава "Шостакович-педагог") композитора: "Симфония - это роман или драма Шекспира". Причём, роман эпический, где первая часть выполняет роль основного нарратива.

Первые части практически всех симфоний Шостаковича (нужно посмотреть других композиторов) противоположны всему остальному звучанию опусов, всех последующих его частей, можно даже сказать, что есть первая часть и всё остальное. Даже если первая часть той или иной симфонии не так велика по объёму, как остальные (хотя чаще все оказывается ровно наоборот - первая часть разливается бесконечным массивом, что особенно видно по контрасту быстротечных, конечных вторых, третьих, четвертых частей), тем не менее, она выполняет роль базисного, фундаментального высказывания. Обязателен мощный ввод и чёткость развития, на фоне которых теряются заботы о финале, финалах. Финалы в симфониях Шостаковича странные, подчас, смазанные, неоднозначные, из-за чего симфонии Шостаковича композиционно всегда перекошены и идут от уплотнения к утоньшению, от разлива к пересыханию. Как если всё самое главное высказывается с самого начала, а всё остальное - соус и гарнир перпендикулярных заходов и подходов.

Именно гастрономические ассоциации, в данном случае, оказываются наиболее уместными - точнее всего сравнить симфоническую структуру основных опусов Шостаковича (стройность ряда нарушают симфонии с включением человеческого голоса, они, из-за этого имеют иную структуру и выстраиваются в совершенно иной ряд, который становится очевидным если рассматривать все симфонии Шостаковича от начала до конца)с комплексным обедом. В такой трапезе первая часть, как правило, выполняет роль горячего супа, по вкусу, плотности, насыщенности и консистенции, тем более, что симфоническое марево музыки Шостаковича лучше всего описывается водными [водяными]коннотациями - моря-океаны, реки-облака, сгустки льда и тд. Первое блюдо - то, что остаётся нам от традиции, от классики, от налаженности семейного быта наших родителей. Солянка или щи - это, прежде всего, основательность, по которой нужно судить о домовитости хозяйки и стабильности ведомого ей хозяйства. Моя мама любит повторять, что отсутствие в доме каждый день первого блюда говорит о том, что в этой семье что-то не так. И именно супы вымываются в первую очередь (из-за спешки, например) в ситуации работающих супругов, в жизни большого города, где царит бутербродно-перекусочная сухомятная система.

Вторые-третьи части симфоний Шостаковича выполняют функцию "второго", разделяясь на гарнир и доминанту, приложенную к гарниру - котлету или кусок мяса. Это локальные и быстро инкапсулирующиеся, выстреливающие феерверками (как правило, быстрые, феерические, "язвительные") части, чьё значение и звучание [послевкусие] возникает из-за их сочтенания и сочетаемости; именно их - второй-третей частей, находящихся отдельно от первой, которая, прозвучав, отделяется и отдаляется огромной опусташённой льдиной, айсбергом, привязка первой, выполнившей свою функцию, отыгравшей - в заданности заданности, в заданности направления, жанровой и дискурсивной определённости. Отзвучав, первая часть скрывается за горизонтом или прогорает, и тогда на её месте начинают скакать и резвиться чёртики последующих частей. Оттого финалы и смазаны, что насытившемуся человеку, перестающему различать оттенки, уже неважно продолжение. Кусок упал. Компот лакирует (залакировывает) ощущения и лишает послевкусие насыщенности первородства.

[....]
Метро

вынес из комментов

...я воспринимаю город как кожу, даже не как одежду, ведь одежду можно снять, но как отделаться от кожи со всеми ее особенностями, родинками, волосками и порезами, жировыми отложениями, впаданиями и выпаданиями; это та данность, с которой приходится жить, работать, существовать и из которой невозможно выпрыгнуть даже после того, как ты отсюда уедешь. Ведь это нам только кажется, что мы можем выбрать там, где нам жить. В реальности никакого выбора нет. Реальность делает выбор за нас. Поэтому я крайне чувствителен ко всем переменам, случающимся вокруг, меня трогает и задевают любые движения, перемещения и изменения, разве бывает, может быть как-то иначе?!
Лимонов

Разум и чувства

Музыка привлекает снятием и решением оппозиции (одной из основных культурных оппозиций) между разумом и чувством. Есть ли иные сферы человеческой деятельности, в которых это вопиющее противоречие снималось бы столь наглядно - и по способу осуществления и по способу воздействия и, тем более, по способу восприятия?

Кстати, мне Двенадцатая нравится. В музыковедении принято ругать симфонии и опусы, посвящённые советской власти. Однако же, Двеннадцатая красива сама по себе, вне какой бы то ни было коммунистической риторики; во-вторых, разрывы, которыми ДДШ насыщает первую часть, задавая рваный, штрих-пунктирный ритм, драматична сама по себе. А потом, симфоническое вещество настолько абстрактно, что никакая литературная программа не способна покрыть всё поле восприятия.
(я уже не говорю об отдельном, совершенно особом посткоммунистическом удовольствии, когда любая идеологичность воспринимается как стилизация - де, какая разница что стилизовать - классику, как Прокофьев в Первой или историю РКПБ, как Шостакович в Двенадцатой)