August 7th, 2007

Лимонов

Дело о прогулке вокруг дворца графа Потоцкого

Слава повел нас по омытому дождём городу к дворцу графа Потоцкого. В детской моей внутренней топографии он стоял не отшибе - несколько роберовских совершенно руин с пробоинами сверху и с боков, провалами, заросшими травой, неожиданно открывающимся сборку от правого флигеля видом на долину с запущенным водоёмом. То, что любили изображать немецкие романтики, то что Робер ввёл в канон. Однако, в реальности всё оказалось несколько иначе. Центральный дворец просматривается прямо с центральной площади Тульчина - на него смотрит победительный Суворов. Улица Розы Люксембург, на которой в доме 25 жил мой отец до переезда в Чердачинск, расположена ниже уровня городского моря и начинается сразу за воротами, поставленными в ознаименования 300-летия присоединения Украины к России,там где липовая аллея ведет во Брацлав и город, собственно говоря, начинается. Частный сектор. Поэтому в центр мы добирались не очень часто, а зачем, если пруд и рынок под боком, есть сад и задушевные соседи... Поэтому я вспоминаю жизнь на улице Розы Люксембург как некое автономное от всего остального Тульчина плаванье. И для того, чтобы пробраться к развалинам дворцового комплекса, нужно было, совсем как в "Фантастической симфонии" Гектора Берлиоза, где есть часть "В полях", прослушать первые части опуса.

69,97 КБ

Центральный дворец оказался раскрашенным, подновлённых, а факультативные павильоны стоят в разной степени законсервированности. У правого есть стёкла, а вот в левом все окна первого этажа замуровали, после того, как один из подростков, перепрыгивавший забавы ради с одного гнилого перекрытия на другое, сорвался вниз и умер. Отреставрированный корпус издали (или если снять очки) можно принять за какой-нибудь питерский пригород, но если подойти ближе очарование архитектурного суржика мгновенно растворяется - во дворце, где после Потоцких последовательно размещались сначала казацкие, а затем и советские казармы ныне работает училище культуры. Когда мы недружной толпой подошли к воротам, ведущим в парк и дворец, нас оглушила музыка - внутри училища культуры весьма бескультурно играли очередную свадьбу. Слава элегически сказал, что расписание торжественных церемоний расписано до декабря. Брачующие не жалеют ни дицебелл, ни наследства Потоцкого. Любопытствующие архитекторы из Питера пробрались внутрь празнующего здания и отметили там, внутри, тупой евроремонт.

81,46 КБ

Зато стоило нам зайти за угол правого флигеля и музыка волшебным образом смолкла. Будто по мановению неизвестно кого. Праздные архитекторы, чью впечатлительность подогревали принятые на грудь градусы, разбрелись в молчаливом восхищении по периметру, никогда ещё руина Потоцкая не чувствовала себя звездой экрана - десятки блицев, видеокамера, внимательное ощупывание вглядом, оценка кладки, перекрытий, устройства колонн... В воспоминаниях, тем более, детских, меланхолия и разруха всегда преувеличиваются, не только у страха глаза велики, но и у дистанции, отделяющей того меня от меня этого. Отчего-то стала очевидной эта акмеистическая тоска отца по мировой культуре, которую сам он, занятый излечением людей, в полной мере осуществить не смог, но передал, стократно возросшую и ставшую несущим смыслом, мне. Память схватывает только основные очертания, только наиболее выдающиеся детали, отчего-то врезающиеся в лепет восприимчивости, возвращаясь, ты замечаешь то, чего не видел раньше, то, что запало в промежуток, за комод. Узнаёшь и не узнёшь это место, давно экспроприированное тобой, обжитое и пережитое. Пережитое и пережёванное. Небо, вот только небо, пожалуй, осталось прежним.

77,48 КБ

Попытались спуститься вниз, но это оказалось невозможным. Там, где были дали и водоем, загибавшийся под нашествием травы, стоял непроходимый кустарник и плакучие ивы, придающие Тульчину особенно парадный и вдохновенный вид, стояли насмерть, не пуская нас туда, где когда-то стояла зеркальная вода, система водоемов с водападами и отдельными островками (над одном из них, собачьем, Потоцкий хоронил своих псов, ставя им мраморные эпитафии, одну из них можно увидеть в Тульчинском краеведческом музее) ушла вместе с эпохой и обожанием порядка. Горожане утилитарны, всё, что находится сверх привычных надобностей, отметается без какой бы то ни было задумчивости, оттого там, где раньше гулял простор теперь запустение английского парка. Тоже ничего, но уже, вроде как, из другой оперы.

69,23 КБ

А вокруг дворца, где раньше роскошествовал парк, а в оранжерейных переходах чирикали экзотические птички, понавтыкали тупых бетонных (да даже если и кирпичных) построек. Ими мы и вырулили обратно в город. На сладкое, многомудрый Слава (позже он признался мне, что это была третья его экскурсия по Тульчину - первую он водил для своих родствеников из Одессы, а вторую для двух приезжих исследовательниц местной иудаики) оставил перекошенный и перекрученный дом-лабиринт с надписью на стене "Продаётся хата". Архитектурная общественность, приободренная посещением кафе "Пивник", где Жанна К. заказала ещё одну бутылку водки, а я поднял тост за выход в тульчинский космос громко офанарела (ибо подсветки никакой практически не было) и начала ломиться внутрь. Слово за слово, нас пустили в лабиринт. Коля (организаторские способности его кажутся мне безграничными) вызвался пускать посетителей внутрь обитаемой исторической реликвии маленькими порциями - ибо не выдержит халупка. Входишь, в нос шибает густой, настоенный десятилетиями запах, его нельзя назвать неприятным, он густой и живой практически, как йогурт; складчатый как кисель и кисейный как замаскированная под жизненные процессы, гниль. Чистый Маркес, "Сто лет одиночества".

58,51 КБ
Лимонов

Дело о выходе в тульчинский космос

Дело в том, что на кладбище, расположенное на холме за городом, мы вышли со Славой ранним утром, сразу же как проснулись. Проводив автобусы с архитектурным десантом, мы ещё раз прошли вглубь старого города, на улицу Шевченко, где Слава обитает в одноэтажном белом доме с палисадником и долго потом сидели за компом. Слава показывал старые фотографии Тульчина, рассказывал о своих поисках.

Юрист, уволенный из «Украинтелекома» ещё весной по сокращению штатов (Ющенко подготовил указ о национализации компании), Слава целиком ушёл в краеведческую работу. Пока мы шли на еврейское кладбище, он рассказывал мне о том, что средняя заработная плата по Тульчину – 100 долларов, а он получал до увольнения 200 и, можно сказать, шиковал. Правда, съездить в архивы Санкт-Петербурга не мог и не может, зато на обычную жизнь хватало и хватает. Тем более, что мама его, живущая во второй половине белого дома, получает очень хорошую пенсию – 300 баксов (по дорогам украинской глубинки стоят билборды, где голова Ющенко на красном фоне обещает «всем справедливые пенсии»), да и жена получает 150, так что жить можно. Вот они и живут.

Обособленные дворики, резные палисады, старые яблони, склонившиеся под тяжестью плодов, большие навозные мухи, о которых мы в больших городах совсем уже отвыкли, протяжённые одноэтажные неасфальтированные улицы, молокозавод, изготовляющий масло «тульчинка» (все деньги уходят в Киев), магазины в хибарах. Пересыхающая река «Тульчинка»,от которой остался хилый ручей. Слава, поведший меня на кладбище короткой дорогой, здоровается практически с каждым встречным, ему сигналят проезжающие машины. И вовсе не потому, что Вигуржинский – большой оригинал (что, впрочем, так и есть – его увлечения в Тульчине выглядят сколь экзотично, столь и безопасно), просто здесь все друг друга знают. Городок маленький.

Я спрашиваю Славу о местной интеллигенции, он говорит, что таковой не имеется. Есть, правда, ещё один сумасшедший старичок-краевед, но с ним лучше не общаться, ибо с ним странно общаться. Мы проходим мимо памятника Пушкину, который бывал в Тульчине несколько раз (первый раз приехал к Пестелю, а второй уже к барыне Потоцкой, вдохновившей его на «Бахчисарайский фонтан».
Мы проходим мимо памятника композитору Миколе Леонтовичу, который преподавал в женской гимназии, а в свободное от работы время написал мелодию «Щерик», одну из наиболее исполняемых в мире мелодий на Рождество и Новый Год. Я так и не понял, «Джингл бендс» это или нет, а Слава не знает. Он показывает остатки стеллы, которая стояла на месте памятника Суворову (теперь она стоит во дворике музея), рассказывает о школе, в которой учился мой отец.
Мы заходим на рынок, чтобы купить цветы. Белые розы и белые лилии. Когда я выбираю нечетное количество цветов, продавщица даёт мне с собой ещё и букет багровых роз. Принципиально решил не брать на кладбище мёртвые цветы искусственного происхождения, которыми усыпаны торговые ряды. Мои бабушки заслуживают живых. Я думаю о том, что наивная народная мудрость пытается обмануть время – ведь если положишь на могилу долгоиграющие цветы, создаётся иллюзия того, что заброшенность побеждена, а могила убрана на многие годы вперед. Люди привыкли мерить жизнь в том числе и могил своими собственными отмерененными сроками, не отдавая отчёт в том, что впереди целая вечность.

70,03 КБ

Мимо проезжает молоковоз и Слава рассказывает, что когда местные бабки сдают молоко, то для увеличения количества сырья они добавляют в молоко соль и соду, а, для сохранения цвета, стиральный порошок. Мы минуем город и идём по узкой тропинке, среди травы выше человеческого роста и, знаете, эти запахи распаренной, непотревоженной земли, морс или микс из клевера, лопухов и душицы, репейника, который пахнет свежезаваренным зелёным чаем, всех этих тополей, дубов и плакучих лип, обрамляющих картинку.

113,03 КБ

Еврейское кладбище начинается неожиданно – на плавном, задумчивом холме, где пасутся коровы, камни прошлых веков торчат россыпью полусгнивших зубьев-зубов, похожие на костяшки домино, впереди маячит городок современных захоронений, с оградками и памятниками правильной формы, четкой геометрией улиц, лицами изначально неживых жителей. Со стороны кажется, что жители этого последнего гетто словно бы стоят плотной толпой, взяв друг друга за руки; стоят молча, широко расставив ноги. Чтобы поскорее найти могилы бабы Дони и бабы Сони мы разделяемся, предчувствуя долгий поиск.

109,24 КБ
81,06 КБ

Однако кладбище ухожено, травы и мусора мертвых цветов, венков и прочей глупости нет, даты захоронений идут в прямой последовательности, поэтому сначала мы находим белый памятник Дони (1976), а чуть позже, несколькими рядами выше (1978) Сони. Когда я подхожу к могиле бабушки и дверца в оградке легко открывается, начинает звонить телефон – звонит Витя Новичков, вернувшийся из Израиля. Могила чистая, светлая, правда бабушкин округлый портрет, превратившийся за тридцать лет в негатив, отвалился и кто-то аккуратно положил его в изголовье.
Положив цветы, звоню маме в Чердачинск, но она не берет трубку. Перезваниваю отцу и он, никогда не подходящий к телефону, говорит: «Алло». Что делать с портретом, спрашиваю, «Забери с собой», получаю ценное указание. Заворачиваю в пакет из-под цветов, кладу в сумку и тут Слава кричит: «А вот и Соня». Иду к Соне. Соня спит точно с такой же безмятежностью, как и все остальные. Как Доня, как г-жа Беккер и г-жа Сирота, похороненные по соседству с ними.
Слава говорит – «Посмотри, какой вид, весь город словно на ладони» и я иду к краю склона для того, чтобы будто бы посмотреть на Тульчин, которого не вижу, потому что начинаю плакать. Я не знаю, почему, отчего, из-за жалости к ним, любившим меня самозабвенно, и к себе, незнающему, где лягу сам, потому что сейчас (пока что) я представительствую от всех живых, знающих и не знавших, родных и просто знакомых, от своей сестры Лены, которая родилась чуть позже и никогда с Доней и Соней не встречалась, от своего отца, который три десятка не был на своей родине, где лежит его мама и от своей мамы, которая не ездила с папой в Тульчин хоронить бабок и не знает какое тут кладбище и какой вид на славный город Тульчин открывается со старого еврейского кладбища, потому что если и есть выход в тульчинский космос, за который мы пили вчера в кафе «Пивник» с Жанной К. и примкнувшими сотоварищами, то он здесь, именно тут, в тишине и покое.

88,09 КБ

– Мама мне всегда говорила, что евреи дружно живут и всегда трепетно ухаживают за своими могилами. – Говорит Слава, который весной (так удобнее – нет буйной растительности, настырной травы) пытался найти свои захоронения на православном кладбище, да так и не нашёл.
Лимонов

Дело об улице, не имеющей имени

Дело в том, что у нас со Славой есть ещё одна, последняя мемориальная обязанность – найти на улице Розы Люксембург дом, в котором мой отец жил до того времени, пока не уехал поступать в чердачинский мединститут. Правда, улицы с таким именем уже нет, её переименовали в улицу Освобождения и сменили пагинацию, но дом-то, надеюсь, остался?

Сразу скажу: не остался. На его месте стоит белый новодел…. Вокруг всё осталось примерно так, как при бабушке с дедушкой: цветут цветы, огород благоухает, во дворе бегают босоногие дети, только вот от шелковицу срубили. Возле дома стоит красный, ржавый москвич а двор кажется меньшим, чем раньше. Или это я так его помню, что оказывается и не помню вовсе. Расположение домов то же, но поляна посредине оказывается подпираемой со всех сторон разросшимися домами.

Почему-то я помнил, что нечетная сторона улицы находится слева, а мы вошли в калитку справа (с другой стороны?)…
Когда я бродил среди развалин своих воспоминаний, позвонила мама. Категорическим, не требующим обсуждения тоном, она сказала, что с кладбища ничего выносить нельзя, поэтому бабушкин портрет я должен немедленно выбросить. Обернуть в пакет и выкинуть.

Мы уже вышли на улицу Освобождения, где понаставили новых заборов и новых домов, где жизнь не останавливается ни на минуту и в щели между мазанками и особняками видно пруд, там, где висит знак, запрещающий проезд, недалеко от двора, я положил бабушкин портрет в канализационный люк, обернув, предварительно, пленкой от белого букета. Из невинной мемориальной безделицы портрет неожиданно превратился в радиоактивно опасную вещь…

Там, где висит запрещающий знак, улица уходит вверх. Улица перпендикулярная улице Возрождения, параллельная дедовскому двору. Видимо на неё и выходили наши соседи, когда появлялись с совершенно противоположной стороны, что вызывало у маленького Димы ощущение маленького чуда. Когда я бродил по двору, конечно же, меня тянуло разыскать эту исторически сложившуюся дыру в ограде. Но почему-то я не стал этого делать, что-то удержало меня от раскрытия ещё одной детской тайны. Ведь даже если умом понимаешь, то пока сам не увидишь, то и не решишься вмешаться и разрушить кладку памяти.

После кладбища было легко и грустно, хотя из-за переименования улицы и перестройки дома я расстроился. Интересно, а что я хотел увидеть? Дом-музей? Памятную доску? Облупившуюся извёстку, которую в дестве грыз профессор Бавильский? По ходу движения пьесы, путешествие начало разваливаться, превращаясь из компьютерной игры намерений в неотцифрованную и непредсказуемую реальность.
Наблюдая местную жизнь, в Шаргороде ли, в Тульчине, в других городках, случившихся по дороге, я думал о том, что эти благословенные места подводит именно что утилитарность. Никто не видит дальше собственного носа, людей хватает только на насущные проблемы. Лишь на решение насущных вопросов. Зрелость самосознания предполагает отвлечение на дела, вроде бы как не имеющие конкретной пользы и немедленной отдачи. Слава Вигуржинский рассказывал о бесполезных попытках расшевелить сонную, местную общественность, ничего не вышло. Место, богатое историей и памятниками, разбрасывает плоды как та самая несохранившаяся шелковица, земля под которой была усыпана сгнившими ягодами. Перегной - момент существенный, да только что произростает на этом чернозёме? Я спрашивал Славу о "тульчинском тексте", но таковых, романов или даже рассказов, не оказалось. Тульчин упоминают в историко-биографических текстах, посвящённых Пестелю и декабристам, но чего-то самостоятельного и художественно состоятельного так и не появилось. Здесь просто жить и странно писать. Аркаша Драгомощенко, один из самых уникальных, интеллектуально насыщенных поэтов современности состоялся только лишь уехав из этих мест.
Регионы-доноры? Да только не все могут бросить "хозяйство" и уехать, чтобы
расти себе дальше...

Я думал ещё и о кладбище, сохранившем, в отличае от улицы, и имя и дом для ушедших. Вроде как могилы как последние инстанции сохранения информации, единственное, что способно победить время. Почти воодушевился, но увидел безымянные памятники прошлых веков (см. фото) и тут же сдулся. Нет, не сохраняют, нет, не инстанции, нет ничего, никому, никому, ничего и не будет. Тридцать лет ещё не дед, а если триста? Три тысячи?
Лимонов

Дело о кругах вечного возвращения

Дело в том, что здесь, у начала улицы Освобождения мы со Славой и расстались. Он сел на новый велосипед (старый украли пару дней назад) и укатил делать юридические дела, а я пошел к остановке «Палац Потоцкого», где останавливаются автобусы, идущие в Винницу. Такое особенное место, где стекаются автобусы с самых разных маршрутов, типо, не ошибешься.

113,21 КБ

Долго ли коротко, но, мимо ристалищ и кладбищ брацлавшины, переходящей в шаргородчину, я попал на центральный автобусный вокзал Винницы, большого, разбросанного, бестолкового (ну, да, утилитарного) города, откуда был посла на маршрутке сорок пятого маршрута на западный автовокзал, откуда лишь и ходят автобусы в Шаргород. Однако, западный вокзал оказался восточным и мне снова, но уже в другом направлении пришлось пересечь Винницу, чтобы, наконец, уехать. Дорога получилась некороткой, а Винница оказалась огромным (после всех наших местечек) населённым пунктом. В маршрутке я все время разговаривал с Никиткой по аське, но и поглядывал по сторонам, любопытство моё неисчерпаемо и бескорыстно.

Сев в развалюху, ещё час я растрясал мысленные мысли по дороге в Жмеринку, где мы надолго встали. Проезжая деревни и села, маленькие городки и большие кладбища, съезжая на очередной холм или съезжая с очередного холма, я думал о людях, веками, поколение за поколением, живших здесь в безвестности и канувших в безвестность. Воображение рисует десятки или даже тысячи недорисованных (одни контуры) человеческих фигур, лишённых лиц, словно это призраки, растворяющиеся в просветах между деревьями (не говоря уже о призраках самих деревьев, неисчислимо переведённых на нужды личного и народного хозяйства). И я чувствую превосходство перед этими анонимами, пока на очередном повороте не начинаю понимать, что адище города штурмуют точно такие же анонимы, сходящие с лица сотнями тысяч, шаг за шагом, след в след, по однажды протоптанной дорожке. Да, и тебя тоже ожидает анонимность, немного иная анонимность, чем эта, растущая между деревьев, придорожных кенотафов, возникших на местах автомобильных аварий, у всех этих памятников застенчивым советским солдатам, стоящим прямо в лесу или на окраинах окраин; не такая, как здесь, где переухоженный, весь холе чернозём и точно такие же нравы – обильные и схематичные, ограниченные границами приличий, жанров и дискурсов. Все должно быть правильно, просто и понятно и тогда анонимность начинается ещё при твоей жизни и какая разница, что там дальше. Что одна, понимаешь, стёртость, что другая…

В Жмеринке я вышел на площадь с недавно отстроенным православным собором, к автобусу вышел молодой священник, но тут меня окликнул Коля, случившийся в Жмеринке по случаю и из-за этой случайной встречи я понял, что Шаргородский район Винницкой области действительно взят отдельными частями архитектурных и компоративистских сил.

И я возвращаюсь в Шаргород, в студию, расположенную в спортзале, напротив которого уже третий день (!) шумит и пенится свадьба под живое пение и духовой оркестр. Согласитесь, что песенка про «гранитный камушек в груди» звучит двусмысленно на границе с городским кладбищем, над которым она разносится где-нибудь в полночь. В кромешной темноте. И через несколько часов ты вставляешь вывихнутый сустав экзистенции, так как архитектурное сообщество живёт без перерыва на обед. Маленькие события или радости не в счёт.
Марьяна сломала ногу, поэтому для окончания проекта нужно вызвать Мишу из Львова. Мэр Шаргорода пришел и долго обходил все рабочие места и с каждым говорил о задушевном. У меня он спросил – есть ли у Шарогорода душа и «некоторая особость» и я с лёгкой душой ответил, что есть. Вчера половина архитектурного десанта ломанулась на сахарный завод ночевать под открытым небом, где показывали какой-то анимационный фильм, но оказалось, что ночевать под открытым небом сыро, всю ночь жгли костры, а сегодня проявились первые пострадавшие. Всем желающим выдали велосипеды, сигареты, постоянно подкармливают пломбиром и арбузами, печенье дежурит круглосуточно, каждый день микроавтобус вывозит желающих искупаться на водопад, на завтра всем предлагают записываться в сауну. Ждут приезда директора венского Мака Питера Ноервена, а ко мне, пока отсутствовал, в номер подселили Влада Ефимова. Вместе с Владом и его тремя камерами и пачками голуаза появилась массивная вешалка.

Сейчас на шарогородчине идёт дождь и дверь в спортзал закрыта (обычно она открыта), сквозит; на ужин нас возили на микроавтобусе. Вообще-то, нас возят на приём пищи не только тогда, когда идёт дождь, но сегодня это особенно в тему.