July 19th, 2007

Лимонов

Дело о поезде

Дело в том, что когда отец и Полина провожали меня на вокзал, пошёл дождь. Перрон (а фирменный, скорый «Южный Урал», лицо предприятия, главный наш козырь) всегда отправляется под песни с первого пути, оказался перекопанным, слой асфальта снят и засыпан песком, который подметают дворничихи в фирменных робах, выковыривая из песка бычки. Ремонт и установка остановок – длинных навесов, пока стоит лишь металлический остов. Стоянка-остановка будет готова к следующему моему приезду, а пока от капель не спрячешься, пока прощаешься и не заходишь внутрь. Отец показывает Полине вокзал, хочет поразить её эскалатором, а для пятилетней Полины эскалатор не имеет статуса диковины: у них в Тель-Авиве этих эскалаторов как грязи и только в Чердачинске до сих пор нет метро.

Дождь усиливается и Полина раскрывает разноцветный зонт. Так, живописная парочка, они и уходят, обернувшись и помахав от угла, а моя жизнь приобретает замкнутость, самостоятельность – теперь я не с ними, сам по себе. Теперь мы стоим в Рузаевке, на четвертом пути, стоянка сокращена. Я вовремя успеваю метнуться на привокзальную площадь к киоску, потому что на первый путь прибывает фирменный поезд «Мордовия». Если бы я метнулся на площадь пятью минутами позже, то с учётом сокращённой стоянки, о которой объявили вот только что моя жизнь могла бы категорически измениться. Но не изменилась и я вернулся в одинокое купе, где показывают «Индиану Джонса». Однако, звук отключен для того, чтобы можно было слушать Шестую Прокофьева.

Самая известная и доступная у Прокофьева – Первая, классическая. На неё и запал, прослушав в июне интерпретацию Темирканова на фестивале оркестров мира. После чего купил комплект всех симфоний в интерпретации С. Озава и берлинских филармоников. Первая, действительно, выделяется, а все последующие (+ бонус, симфоническая поэма «Поручик Киже») сливаются в единое модернистское марево. Однако, две недели тренировок не проходят даром и теперь в этом мареве, для начала, проступают очертания второй - Шестой. Медленное, постепенное вхождение, а мы и не торопимся, некуда – впереди ещё только Рязань. А, может быть, уже Рязань. Глазастая.

Глазастая как официантка. Только что зашла. Чёрные колготки, чувственные губки, чёлочка. Заранее влажная. Когда я, заказав ужин, отказался от жаренной картошки и алкоголя, она сильно удивилась. Объясняю, что в картошке много калорий (бабочкокрылый взмах накладных ресниц: «Вы на диете?»), а алкоголя просто не хочется («Вы что и девушек не угощаете шампанским?»). Странная версия. Говорю, что угощаю, или я не человек, но вот сейчас, в данную минуту, когда Индиана Джонс штурмует очередную пещеру, а из-за туч выскочило солнце и залило окрестности кленовым сиропом, что-то желания нет. Интересно, конечно, что она подумала о Прокофьеве (до благозвучного места, ради которого второй раз слушаю ещё далековато, а пока шумят-раззоряются медные) и Гомере…

Хочется только проверенных книг, проверенной музыки. В последнее время чувствовал себя заживо погребенным в разноцветных лоскутах информационных завалов. Слишком много ненужного, лишнего. В голову вмещается всё меньше и меньше. Тогда начал тормозить процесс. Пытаться управлять. Никакой попсы. Минимум газет (только по работе – отделы культуры, прочитываемые по привычке от и до). Минимум телевиденья. Фиксированное количество времени в Интернете, в ЖЖ. Любое потребление должно быть осознанным и являться следствием внутреннего выбора. «Улица» (внешнее) как цыганка – она не может тебе ничего дать из того, что тебе действительно нужно. Значит, следует ужимать и изучать собственные потребности. Для начала задуматься, к примеру, отчего в родительском доме у меня получается много и плодотворно читать (в основном, классику), а в квартире на Соколе трудно себя заставить взять в руки любую книгу.

Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что любой выбор субъективен и когда ты выбираешь то, что кажется ценным лично тебе, то выбор может оказаться и неправильным. Мама, со смехом, до сих пор вспоминает мою школьную одержимость «Аквариумом» (после первого в моей жизни живого их концерта у меня поднялась температура), на что я ей предлагаю вспомнить, что ещё раньше я ведь и под себя ходил. Развиваемся, де. И нет никакой гарантии, что на очередном этапе твоего развития Шостакович и Прокофьев будут выброшены в помойку вслед за Гребенщиковым и, страшно сказать, «Машиной времени». Но сейчас ценность цельности для меня заключена в зрелом модерне, который подпитывает и помогает.

Это не еда, а вымогательство. После Токмово поезд набирает ход. Будет же ещё четверть часа в Потьме (Рязань ночью) с черникой в пластиковых стаканчиках (« – Чернику берем». – «Не хочу». – «Ну и дурак»). Природа особенно хороша там, где теряются следы присутствия человека. Мест таких почти не осталось. Даже в купе искусственная прохлада кондиционера. Дважды позвонил домой, никто не взял трубку. Перед самым выходом на вокзал, мама споткнулась о порог, упала. Издали это выглядело как приступ. Все напугались. Отдышалась, пришла в себя, сказала, что сама напугалась. На юбилей она привела себя в порядок, танцевала, выглядела молодо и привлекательно, несмотря на то, что накануне сильно простыла и ещё сутки назад пила антибиотики. Мама.

В купе минимальное расстояние между кроватью и столом, лежбищем и рабочее-едальным местом. Как в немочи. Как в больнице.
Лимонов

Дело о похоронах

Дело в том, что похоронили Дмитрия Александровича по православному обряду "со святыми упокой" на Донском кладбище в час небывалой жары. Солнце пекло, бабочка летала, мобильные тренькали бодрячком, немного в стороне распевал что-то наподобие мантры Гарик Виноградов, свежевырытую землю убрали ельником, который потом в разверстую яму и побросали. Под чёрной землей оказалась жёлтая земля, песок, на фоне колумбария, маленький закуток за церковью. Солнце пекло нещадно, но мне было странно уйти в тень, словно бы это мой вклад в обряд, надо терпеть, ведь Дмитрий Александрович, восковой и успокоенный, присмиревший такой, терпит. Так странно видеть и не понимать, что всё. То есть, когнитивный диссонанс полнейший - глаза боятся, а мозги не включается и слов нет - вокруг же много знакомых и нужно что-то говорить, а вот не говорится. И вовсе не потому, что момент волнующий, а вот просто слова разбегаются как тараканы, потом и на поминках, сталкиваясь в узких проходах с любимыми знакомцами, глазами только и показываешь, что да - нет... Свежую землю утромбовали и воткнули высокий, деревянный крест, вот был человек и нету. Ирина Прохорова в "Билингве" на поминках сказала об ощущении будто бы она участвует в каком-то очередном перформенсе Дмитрия Александровича, только он по сценарию отмалчивается и молча слушает попа с тремя певчими, которые крайне нескладно выводят "Господи помилуй" и "Вечную память"... Он бы, был бы жив, показал им класс. Цветы, свечи. Когда закапывать заканчивали пошли колокольные перезвоны. Таня, молодец, поддерживала как могла вдову, глаза - на мокром месте, царило некоторое смущение, вызванное странностью момента и странным распределением ролей. Авангардисты в быту что дети малые - ситуация, де, банальнейшая - и как себя весть, соответствовать канону - против шерсти, выпендриваться - пошло. Сын, похожий на Гошу Куценко плакал. Фотографы клацали затворами, Владимир Георгиевич пришел с одной белой гвоздикой, а Лев Семенович пытался показать, пыжился продемонстрировать, что ничего трагического не происходит. Это многие, кстати, так себя ведут. Только женщины трагично сдержанны, вот и Инна сглатывала слезу, потом нервно курила в сторонке, а из мужиков на кладбище начинает переть нечто неизбывно пацанское. Впрочем, я не очень большой специалистпо похоронам - это были первые мои не кровные похороны и первые похороны по-московски.
Как и полагается, несколько необычные, ибо, кажется, на Донском вот так, в полный рост, уже не хоронят.

Бабочка летала, её все щелкали, а потом забыли и чуть не затоптали. Фотографии не передают камерности, того покоя, который вдруг. По лицу Дмитрия Александровича видно, как он намучился напоследок, пока готовил-подготавливал родных и близких к, вот и отмучился, воевал - имеет право у тихой речки отдохнуть. Многих я просто не увидел или не узнал, так были подавлены (Света, Катя). Мне показалось, что многих, кто должны были прийти не было. Но я не уверен, почему-то старался по сторонам не глазеть. Мама мне напутствие дала: придёшь, две гвоздички подаришь и прощения попросишь. Сложная программа.
В "Билингве" мы сели на втором этаже с художниками и джазистом Тарасовым, с которым Дмитрий Александрович выступал неоднократно, за нашим столом в чёрной рубашке сидел и художник В., которому в выходные хоронить утонувшую жену, Инна с Любой, Дима Врубель, Гор Чохал, Шабуров, которого я очень люблю, несмотря на его характер. Все говорили очень хорошо и правильно - Володя Сорокин, Вик. Ерофеев, Шабуров, Евгений Попов, Лев Семенович, Андрей Бильжо, Зорин, Прохорова говорили, в сущности, одно и то же, что светлый человек, что будет не хватать, что он между нами. И действительно, Дмитрий Александрович так приучил нас к своему присутствию на всевозможных мероприятиях, что теперь, вне его присутствия, словно бы вынут невидимый, связующий всех центр. Возле портрета с траурной лентой, на котором Дмитрий Александрович, похожий на сатира, скалил ослепительные зубы, поставили кружки с пивом. Говорили, что он редкостно воплотился, всё успел, многое выразил. Хотелось бы мне, чтобы про меня говорили примерно такое, но чу. У Люси есть книжка под названием "Весёлые похороны". На поминках Дмитрия Александровича веселья не было, но поминки странно колебались в развитии жанра, может быть, так и надо, но время от времени народ забывался и начинал гомонить как на большой перемене или вести великосветские разговоры, Шабуров отбрехивался от Врубеля и по-доброму нападал на художника В., который маялся, зубоскалил, а потом вышел к портрету и тоже сказал очень правильные и точные слова. Показухи не было - вот что важно. Ну, или почти не было. Тем более, что всегда видно кто пришёл себя показать. Дмитрию Ицковичу, руководившему процессом, большой респект, вот и всё, с поезда на кладбище, трудный, конечно, день. Хотя другим ещё труднее.