March 22nd, 2007

Лимонов

Дело об идеальном читателе

Дело в том, что вот так случайно заходишь в редакцию "Знамени", а тебя встречает женщина Оксана, котораая едва ли не пританцовывает при твоем появлении. И ты понимаешь, что здесь, вероятно, что-то не так, а она, на выходе, вдруг тебе говорит, что ты радикально поменял её жизнь. Вы даже не представляете, говорит она, как вы на меня повлияли, совратив на интерес к нынешнему худлиту. Она занималась геодезией, сидела где-то в аэропорту на севере или на дальнем востоке и не было ничего рядом, кроме журнала "Урал" с твоим романом. Начала читать и бросила геодезию (или чего там), вернулась в Москву и окунулась в современную литературу, которая теперь является содержанием ее жизни. Говорит, смущаясь и ты сам смущаешься ещё больше. Говорит, что читала все книги, отслеживает статьи, я помню, на презентации "Едоков картофеля" она сидела в стороне, невозможно глаза поднять. Странно, но, почему-то, меня пугают мои читатели, становится странно, словно ты их обманываешь, подкладывая им улучшенную копию себя. Такие встречи в редакциях или на мероприятиях или в книжном магазине, выбивают из колеи, но не в радостном смысле (хотя пузырьки счастья лопаются внутри), а в каком-то едва ли не печальном. То есть, я несу за вас ответственность? - Спросил я ее. Выходит, что так, отвечала она.

Вчера беседовал с одним католиком из Бельгии, объяснял, почему не голосую и стараюсь не интересоваться политикой - мой патриотизм заключается в том, чтобы держать голову чистой, незамусоренной, не дать собой манипулировать. Но, может быть, спросил Жан, попытаться в такой ситуации найти хорошего политика для ориентира? Не знаю, как у вас в Бельгии, но у нас, в России это невозможно. Политик не может быть хорошим человеком - по определению. Ты или политик или хороший человек, а вообще-то, политики - это, вероятно, особый биологический тип, лишенный критического к себе отношения. Самое главное здесь - умение нести ответственность за других людей, ведь как же это можно - принимать такие решения, которые влияют на судьбы незнакомых тебе людей. Понятно, что мы все влияем на людей, которые нас окружают - буквально каждый день. На тех, с кем живешь и с кем работаешь. Но как можно принимать решения, влияющие на жизни тех, кого ты никогда не видел и не увидишь? У меня в голове это не укладывается. Каким же тогда нужно быть, каким?

"Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся", говорил я Жану назидательно. И на следующий день, в редакции "Знамени" мне прилетает ответ от человека, за которого я несу ответственность. Оксана провожает меня к нужному кабинету, ждет в коридоре, пока я выйду. Я вижу, как она трепещет. Из-за своего романа, из-за своих статей, из-за употребления слова "постмодернизм", например. Отказываясь от встреч с читателями, я чувствую неудовольствие, любые формы публичного бытования литературы кажутся мне избыточными, ненатуральными. Каждый раз со скрипом и преодолением самого себя. Так зачем же мне это? Пишешь для собственного удовольствия,но оказывается, что у удовольствия есть вот такие вот непредсказуемые последствия. Даже если ты "совратил" (а Оксана употребила именно это слово) хотя бы и одного. А если таких, всё-таки, больше?
Лимонов

Дело о метро

Дело в том, что внутри метрополитена пространство совпадает со временем. Накладываясь друг на друга, они создают совершенно особые умозрительные коридоры. Кажется, именно поэтому метрополитен столь мощно мирволит самопознанию. Между станциями - более-менее ровные промежутки выпадания (около двум минут), чередование станций и тоннелей создают определенный ритм, задающий внутреннее состяние. Когда ты в тоннеле, то смотреть по сторонам, вроде бы как, не имеет смысла. Рядом люди-в-основном-без-лиц качаются в такт движению. Люди эти близко, крайне близко, категорически близко к тебе расположены, отчего ты ещё больше замыкаешься в себе, внутри себя. Потом - станция - короткий промежуток словно бы предназначенный для того, чтобы набрать воздуха и снова нырнуть вглубь.

Пространство под землей скрадывается, перемещение практически неощутимо (только если ты сам не идешь по станции или по переходу между), ведь в вагоне ты стоишь на месте и тебя везут, а ты не сам едешь. Кроме того, монотонность картинки за окном создаёт дополнительнуюу обманку для органов чувств, из-за чего может показаться, что ты стоишь и не движешься, движется только время. Именно время здесь, под землей, выполняет основную функцию перемещения.

Важны последовательность и постоянство. Каждый день мы ездим по одним тем же маршрутам, отклонения минимальны. Странным образом, все эти перемещения в невидимом пространстве оказываются, если уж совсем просто и пафосно, дорогой к себе. Повторенье - мать ученья, ученье как закрепление однажды случайно найденного. Наши поездки похожи на наши школьные уроки, четко отмеренные отрезки лишения подвижности и избытка пространства. Ничего не остаётся, кроме думалки, направленной в одну сторону. Метро-поездка помогает сосредоточиться на своем. Ты уже знаешь особенности своей ветки (моя зелёная) и мало что отвлекает от белого шума внутри.

И ты вспоминаешь о чём думал вчера в перегоне между Динамо и Белорусской, вспоминаешь и закрепляешь, делая шажок к тому, чтобы знание о себе отложилось где-то внутри каким-то кирпичиком. Ты всё ещё избегаешь Новокузнецкой и [внутренне сжавшись] стараешься как можно быстрее проскочить Павелецкую с невидимыми следами последнего теракта. Я не люблю серую ветку, потому что на ней я думаю о том, о чём я не хочу думать. Синяя ветка самая свободная и прирастает метарефлексией - в ней, рядом со старыми, скукожившимися от времени диванчиками и скрипом вагонов на поворотах, думаешь, в основном, о метро. Красная ветка у меня тоже ведь ассоциируется с определенным московским сугубо дискурсом. Всё это годами откладывается на внутренних стенках сосудов и внешних поверхностях моих внутренних органов, заклепляется, твердеет, цементируется. Однажды оглядываешься, а ты вот такой, какой ты есть... Не в последнюю очередь потому, что едешь по зеленой, а не по оранжевой. Кажется, когда я жил на оранжевой, жизнь у меня была совершенно другой.

Ты оглядываешься, а в руках у тебя книжка. Ты читаешь, пока едешь, чтобы не думать, ибо все уже надумано, придумано и самому себе сказано [тут ты оказываешься в роли молчаливых супругов, которые молчат за ужином так как все уже давно и безнадежно обговорено], а потом закладываешь пальцем нужную страницу и меняешь линию, чтобы снова вернуться к чтению. Твоя книга похожа на видеокассету, запускаемую с того же самого места, где ты поставил её на паузу. Открыл и погрузился в текстуальный тоннель с того же самого места. Места.

+, конечно, люди, которые только и способны нарушить размеренность. Ну, и нарушают, естественно, оказываясь узорами поверх твоего сознания, отчего всё, что происходит вокруг начинает напоминать спектакль - камерную постановку внутри вагона и большую многофигурную фреску-эпос о тщете всего сущего, когда ты выходишь под закопченные временем свода сторону какого-нибудь выхода.