February 17th, 2007

Карлсон

Дело о сне

Дело в том, что накануне я рассказывал Люсе предысторию своего появления в Москве, а на следующий день мне приснился сон, в котором мы с Татьяной случайно оказываемся в Барселоне. У нас несколько часов между самолётами, я очень хочу показать Татьяне Саграда Фамилиа.. Аэропорт Барселоны находится в таёжной местности, окраины города похожи на Минск. Мы каким-то образом добираемся до города и Татьяна всё ждёт, когда начнётся красота Барселоны, о которой она столько слышала. А красота всё не начинается и не начинается: промзоны, промежуточные пространства небольшого таёжного городка. Ничего, говорю, сейчас мы на метро поедем. А метро в Барселоне - это везде везде проложенные незаметные, как санный след, рельсы. Иногда они упираются в стены домов и пропадают там. Я покупаю два билета за 1800 у.е. (чек выписывается от руки на бумажке в линеечку, вырванному из блокнотика) и тут к нам подходят двое салазок, связанных друг с другом, нечто вроде саней для бобслея: деревянные нары, котрые, собственно, и есть поезд. Мы ложимся на них (каждый на свою) как бобслеисты и начинается что-то вроде американских город - так как дорога очень неровная - то вверх, то вниз, крутые подъёмы и не менее крутые спуски. Не помню номера нашего маршрута, что-то типа 34, но могу ошибаться. Мы несёмся по городу на большой скорости и когда рельсы очередной раз уираются в стену дома, то открывается дверца у мышиной типа норки (как из мультфильма про Тома и Джерии) и пригибаемся и въезжаем внутрь, чтобы прошить дом насквозь. Выезжаем с другой стороны, едем дальше. Иногда встречаем других бобслеистов. На каком-то перекрёстке или заторе (перед нами другие салазки ждут очереди), Татьяна вскивает с своих салазок, чтобы размяться и потом возвращается. Но после этого отлаженный механизм метро ломается - наши салазки начинают ехать много медленнее, а когда в гору, то и откровенно буксуют. В очередной раз, кое-как, мы добираемся до очередной мышиной норки и оказываемся внутри муниципальной (очень бедной) больницы - вонючей и тусклой. Рельсы заканчиваются в одной из палат, рядом с судном, переполненным загустевающей мочой. Мы почти в него утыкаемся. Тупик. Мы встаём. Какая-тто кровать, на которой лежит больная с катетарами; к её соседке пришла навещать семья (престарелый муж неожиданно хорошо говорит по-русски), то есть идёт обычная ббольничная жизнь. На нас никто не обращает внимания. Мы тихо поднимаемся и выходим чёрным ходом на лестницу, спускаемся во двор и идём в аэропорт своим ходом. Ни о какой Саграда Фамилиа речи быть не может. По пути, в киосках, я покупаю сувениры, объясняя Таньке, что всем обязательно нужно привезти подарки, а времени сделать покупки ну совсем же не остаётся...

(мне уже когда-то снилось подобное метроустройство, только не помню когда и как, но точно ведь снилось не первый раз)
Карлсон

Дело о концерте Алексея Айги и ансамбля "4, 33"

Дело в том, что в клубе на Брестской очередной раз выступал Айги и его ансамбль. С невероятным драйвом, изысканное музыкальное действо. При полном зале плотно сочувствующей публики. Это уже пятый-шестой концерт Айги, на который попадаю. Музыканты пьют пиво, шутят, музыка незаметно втягивает, увлекает. Начинал Айги с минимализма, теперь движется куда-то дальше. Можно и так сказать: на пластинках, с раз и навсегда записанной версией, он продолжает звучать минималистски, а вот на концертах важно своеволие, микс минимализма и джазовой, а то и роковой импровизации. У опусов "4,33" всегда есть костяк, скелет, который нужно преодолеть, порвать, вырваться. Очень уж страстно, очень уж темпераментно играют - никакой минималистской отстранённости. Несмотря на приёмы, позаимствованные у Гласса и у Наймана, Айги развивает свой собственный извив (подвид) минимализма - славянский минимализм, рвущийся куда-то вовне.

Западный минимализм с упорным повтроением одних и тех же музыкальных формул, выстраивает опусы как интровертные воронки, в которых напряжение нарастает, но это какая-то внутренняя динамика. Айги постоянно повышает градус исполняемого, приправляя его удалью и брыжжущим во все стороны чувством, какая уж тут отстранённость? К западному минимализму более близко то, что делает (делал?) Антон Батагов, чьё намеренно электронное, хладнокровное звучание повторением и исчерпывалось - темы здесь не развивались, но разрешались какими-то внемузыкальными способами. Западный минимализм настоен на медитации и увлечениях дзенном, отечественный минимализм, который реализует Айги возникает реакцией на избыточность символического.

Я уже много раз писал: нынешнее искусство должно бежать символов, ибо получается масло масленное. Любое понятие настолько обросло интенциями и штампами, что дополнительной символической работы делать не нужно - любое понятие и явление автоматически начинается расшифровываться слушателем (зрителем) с точки зрения про-явления символического смысла. Так уж устроена воспринимательная машинка современного потребителя, не способного увидеть (услышать) и слова в простоте. Минимализм интересен тем, что символическое здесь возникает на пустом месте - из постоянного повтороения, из скольжения по кругу, каждый круг откладывается в восприятии, на него накладывается новый и в толщи утолщения возникают и заводятся интерпретации.

Collapse )
Карлсон

Дело о Коте

Дело в том, что на днях Бергер представил широкой публике новый проект, в котором белый и пушистый кот Котя оказывается персонажем известных картин (самых известных картин в истории мирового искусства). Картинки с Котей Боря постил всю эту зиму, отсиживаясь в европах и медитируя. Выглядит это примерно так:
http://community.livejournal.com/ru_kotik/

На презентации мне удалось отловить беспримерно занятого Котю и даже взять у него коротенькое интервью

Collapse )