February 4th, 2007

Лимонов

Дело о выставке на винзаводе

Дело в том, что подобной выставки в Москве еще не было. Кулик-куратор сделал "Верю" за месяц до открытия второй Биеннале, собрал все лавры и поставил устроителей перед трудной задачей переплюнуть. Переплюнуть будет трудно. Очень серьезная работа, а главное - очень уж необычное место. Самоигральное.

Наши художники не привыкли к большим пространствам - галереи у нас не сильно вместительные, бюджеты не слишком обширные, сил и трудоспособности тоже ещё поискать. Кулик сделал западную по размаху выставку - в смысле масштабов пространства, которые потребовали крупных, монументальных форм. Таких пространств много в западных центрах современного искусства, но совсем нет у нас.
Так же важно, что "Верю" открывает городу и миру территорию винзавода - она сама по себе произведение искусства: мощные обшарпанные своды, толщина стен, плитка. Можно подумать, что мы промзон не видели - они же сплошь и рядом нас окружают. Но после того как подобное место объявляется точкой сборки художественных коллекций что-то исподволь меняется - искусство оказывается умозрительной рамой, заставляющей воспринимать уродство промежутка в качестве дополнительного источника любования.

Большая экспозиция первой биеннале современного искусства два года назад проходила в бывшем музее Ленина. Она, кстати, и показала, что не все художники выдерживают испытание кубометрами густого, звенящего пустотой воздуха. Стены залов худо-бедно осваивались, но вот сценография помещений, драматургия выставленного посредине прихрамывала, теряла убедительность, бледнея на глазах, превращаясь в необязательное граффити, росчерк на полях. Кроме того, аура экс-музея придавала экспозиции неистребимый привкус стеба и тотальной иронии. Ну как же - бывший музей Ленина: а из нашего окна площадь Красная видна! Обнажением приема оказывался торжественный зал, где демонстрировали фильм про Ленина (если не ошибаюсь М. Ромма?) Контекст съел выставку, задавил ренгеновским излучением, о котором Андрей Вознесенский писал в поэме "Лонжюмо" (входишь в Мавзолей как в кабинет ренгеновский). Лучше всего с этим контекстом разобрались "Синие носы", выставившие картонные боксы с маленькими человечками (в том числе и с катающимся-перекатывающимся Ильичем). Помимо четко пойманного содержания четко сыграла форма коробок - их периодичность, которая задала всей экспозиции свой темпоритм. Когда коробки заканчивались (первый этаж), то истончалась и без того хлипкая драматургия.

Символично, что в подвалах Винзавода инсталляция "Синих носов" потерялась. Мы её попросту не нашли. Поскольку многие экспонаты не имеют этикеток, то приходится возвращаться к началу, где висит карта-схема. Мы дважды сверились с указанием расположения инсталляции и дважды возвращались к гутовской инсталляции с многократно увеличенными пятками мёртового Христа. Где-то рядом, если верить расписанию, должна была быть инсталляция "Синих носов" -там, где возник импровизированный буфет? Но ничего похожего ни на искусство вообще, ни на почерк "Синих носов" в этом углу не обнаруживалось. Кулик, запуская процесс конструирования"Верю" несколько раз собирал в необустроенных подвалах винзавода художников. Для дискуссии. Некоторые стенограммы я читал в Интернете. Народ на полном серьезе обсуждал вопросы Веры и Неверия, возможности и невозможности нового религиозного искусства, пытался разобраться с каноном. Это здорово, даже если подобная предварительная артиллерия была вызвана сугубо пиар-стратегией - я не сторонник публичных обсуждений: чего воду лить? Мыслительный процесс требует приватности и сосредоточенности. Однако же, дискуссии Кулика (с Куликом) помогли художникам выдержать некую единую, единственно возможную серьезность.

Хотя выставка, разумеется, получилась не "про духовность". Не про Веру и неверие. Как знаковая система второго (да уже можно сказать третьего) уровня - она, на самом деле, про силу (или бессилие) современного искусства. Нормальная такая внутрицеховая разборка. Рефлексия о рефлексии. Размышление на тему возможности серьёзного отношения к самому искусству. И если есть в экспозиции момент вопроса о Вере - то он должен звучать как вопрос о вере или неверии в силу современного искусства. В его возможность вообще.

Каким теперь должно быть изобразительное искусство, чтобы оно было интересно людям? Как изобразительное должно (может) конкурировать с другими формами творческого общественного сознания - с кино, с медиа, с шоу-бизнесом? Скажем, становится очевидным, что литература и театр такой конкурентноспособностью не обладают - литературу заменили медиа, театр с его ритуальностью (выход в свет из бытовой беспросветности, повод сделать причёску и надеть новое платье) заменен культпоходом в ресторан, который разыгрывает трапезу по всем правилам драматургического искусства. Не случайно же, что все нынешние заведения начинаются со сценографии.

Искусство выживает, превращаясь в аттракцион, умное и тонкое развлечение. В Деснейленд для интеллектуалов и "продвинутой молодёжи". В Москве катастрофически мало незаезженных мест и незатоптанных жанров проведения досуга. Расширением культурного пространства всё время занимаются журналы типа "Тайм Аута" или "Афиши", но что можно придумать за территорией бассейнов и гольф-клубов, новых музыкальных площадок? А если у тебя есть определенные эстетические запросы? Полно хороших кинотеатров, но сколько можно ходить на ночные сеансы? Или эксплуатировать любимые заведения? А тут - с чистого листа, в зоне отчуждения возникает место с ощутимым привкусом приключения - ну прикольно же добраться на зады Курского вокзала, минуя тоннель и проходную, спуститься вниз, словно в катакомбы, попасть в пространство понимания, поднимающего твою самооценку, столкнуться здесь с масштабностью и остроумием устройства (больше всего мне понравился адский лабиринт группы "Газа", где можно блуждать по узким, задымленным коридорам, сталкиваясь с людьми и манекенами, испытывая лёгкие приступы игрушечной, управляемой клаустрофобии). В подвалах вечный вечер, полумгла, артефакты высвечиваются, но не целиком, нагнетая суггестию и невозможность сделать качественную фотографию.

Ещё Товстоногов говорит, что "вокруг театра тоже должен быть театр". Винзавод позволяет разыграть экспозицию в лучших традициях русского психологического театра. С тотальным погружением в среду. Это же очень важно - неформатное помещение, которое назначается "музеем" и оттого начинает "звучать". Переходы, покрытые правильным деревянным настилом, лазы и неформатные решения, из-за чего вдруг вспоминаешь устройство Храма Гроба Господня в Иерусалиме - с его катакомбами, Армянским отсеком и сдутой Голгофой. Лестницы наверх упираются в тупики с артефактами, а малых залах - малые формы (типа инсталляции А. Монастырского про "Мрак").

"Вера" художников в силу искусства оказывается убедительной в двух случаях. Или если аттракцион оказывается удачным или если есть чёткий отсыл к традиции, к классике. Цитаты, заимствование, обыгрывание. Как у того же Гутова или у Дубосарского с Виноградовым. Традиция выполняет роль эйдического прообраза, лишающего нынешние артефакты какой-то бестелесности, умозрительности, переводит их из состояния симулякров в стан чего-то безусловного. Состоявшегося.

Интересное ощущение связано с использованием видео. В таких пространствах видеоработы не прозвучали (может быть за исключением работы О Чернышевой с маленькими мониторами на которых зафиксированы окна жилых домов - для этой инсталляции подобрали правильный тёмный закуток со ступеньками), потерялись (экраны нужны побольше? Но даже проекция на потолке с промежностью прыгающей тенесистки, достаточно продолжительная, осталась мельканием полуабстрактных пятен. И ещё странное свойство винзавода - инсталляции, отлично выглядевшие на фотографиях и в теленовостях (синий троллейбус, эскаватор Д.А. Пригова) вблизи растрачивают степени своей привлекательности. Неожиданно хорошими оказались деревянные, фактурные хлебы А. Осмоловского, древнерусские фрески, перенесенные в увеличенном формате на большие плоскости Виноградова с Дубоссарским).

Олег Кулик проделал огромную работу - и с точки зрения логистики и с точки зрения цельности восприятия: проходных или случайных работ здесь почти нет. Или они не очень заметны. Незаезженность подвалов намертво сцепляется с содержанием работ. Кулик выдающийся экспозиционер. Сомнительным ли будет комплимент, если сказать, что как куратор, возможно, он более талантлив, чем визионер? Вспоминаю его проекты в первой "Риджине" - с солдатскими руками, с картинами, которые дети возили на подставках с колокольчиками, с картинами, весевшими наподобие одежды в платяном шкафу и, наконец, с постаментами для скульптур, исполненных из тающего льда... А картины, из которых сколотили барак? А выставка Монастырского, на которую притащили землю с поля "Коллективных действий"? Чужие жесты словно бы тысячекратно увеличивают силу Кулика, делая его едва ли не былинным героем. Жалко, что он выступает экспозиционером крайне редко - ведь такой титанический труд(и строительства и нахождения единственно правильной, многоуровневой метафоры) не может быть регулярным; подобные акции единичны, из-за чего щемящее чувство эксклюзивности подхлестывает твою восприимчивость; ходишь, выдыхая горячий пар, глазеешь вокруг - то ли ты на вокзале, то ли на параде монстров, или где-то ещё. Самое приятное - что непонятно где.

Бонус
Левкин прислал ссылку на свой текст. У него слово "аттракцион" тоже самое важное:
http://www.polit.ru/author/2007/01/31/artattrak.html
  • Current Mood
    запас кофе; лампа с зеленым абажюром; телевизор
  • Tags
    ,
Лимонов

Дело о счастье

Дело в том, что я не знаю, что такое счастье. Был ли я когда-нибудь счастлив? Мне кажется, что не был.

Возможно, это связано с тем, что ты излишне серьезно относишься к наполнению данного-конкретного слова, как перфекционист требуешь от него сто процентного наполнения и протяжённости. А вот, скажем, Лев Толстой когда-то написал, что счастья нет, есть лишь его зарницы и вот только ими нужно уметь пользоваться.

Возможно, для другого человека, менее ведущегося на оттенки и дефениции счастье возвращается неоднократно эйфорией или нежеланием разбираться в частностях. И для такой грубости восприятия я многократно был счатлив, но внутри своей требовательности к себе и к жизни я понимаю, что чистой безмятежности и наполненности не существует - ведь счастье не есть нечто механическое, не есть данность, взятая вне какой-то изменчивости. Слишком много есть составляющих, извне приходящих моментов, составляющих.

Именно эта многополярность каждого мига и не позволяет тебе с уверенностью сказать, что ты был когда-либо счастлив.

Тут ведь ещё есть вопрос дистанции. Со временем, когда конкретика наполнения уходит и толща времени кажется неразличимой на периоды и этапы, то вдруг замираешь над той или иной картинкой из минувшего и думаешь, что - да, вероятно, вот тогда ближе всего, а, может быть, оно и есть то, было то, тем. Счастье оказывается осознанным переживанием, невозможным в точку переживания. То есть, счастье некоторая рефлексия над счастьем, над пониманием того, что, на самом деле, было. В зависимости от того, что ты решил, решишь - было оно счастьем или нет.

И потом - каковы критерии, что лично для тебя может оказаться счастьем. Лёгкость? Безмятежность? Пасьянс, который вдруг сложился? Паззл, который воткнулся туда, куда нужно было? Или это когда ты дожидаешься давно ожидаемого? Не дает ответа тотальная подвижность, незакреплённость в пазах. Момент триумфа? Выход книжки? Что-то ещё? Но ведь для меня это только работа, я не умею радоваться своим достижениям, воспринимаю их как что-то естественное - вот ты работал, вкладывался, трудился - вот тебе отдача. Возможно, отдача тоже может называться счастьем? Или счастье завязано на неожиданность, когда нечто сваливается на тебя без каких бы то ни было усилий?

И в личном - любовь есть забота и страх потерять; какое уж тут счастье? Бескорыстное вкладывание, какая уж тут неожиданность? Кидаешь бутылку и смотришь, как расходятся круги.

Может ли тебя сделать счастливым искусство? Эстетическое переживание? У меня были мгновения вдохновенного полета, но для счастья они были слишком кротковременны и слишком сознательны - ты назначаешь то, что тебе нравится, объясняешь себе почему оно работает так, а не иначе.

Можно ли называть счастьем оргазм?

Юля права - счастье это то, что снится, это полнота, которая настигает тебя во сне. Сон - единственное место во вселенной, когда ты полностью контролируешь ситуацию, когда можешь игнорировать одно и не учитывать другое; когда картинка мира целиком и полностью зависит от направления, которое ты сам себе задаёшь.

Пожалуй, только сон и знает. Только во сне и прикасаешься щекой к обжигающей солнечной полноте. Или как-то [когда-то] ещё?
Карлсон

Дело о презентации Руми

Дело в том, что Лера Шишкина прилетела из Вашингтона и в тот же день мы отправились с ней на презентацию книги "Путь Руми" Колмана Баркса, которую перевел Сережа Сечив, мой давнишний, пожизненный друг. Здесь он вывесил фотографии с этого очень странного мероприятия [пожалуй, самая странная литературная тусовка, которую я видел], так как сам не смог прилететь из Америки:

http://hojja-nusreddin.livejournal.com/1194433.html

Мы, в несколько дружественных рыл, кто как мог, пытались донести до Сережи то, как это было. Вот некоторые выдержки из письма для сугреву:

Специально для тебя посчитал - было ровно 70 человек. Очень странное место - в переулках Новослободской вдруг модерновое четырехэтажное очень современное (очень дорогое) здание. Заходишь - тебе в нос шибают блоговонья. Какой-то центр мусульманского подполья - они там чувствуют как у себя дома. Видно, что постоянная клиентура.Большой зал, большой экран, циновки, стульев на всех не хватило. Я не сел в президиум, вместо меня выступал Аркадий. Он хорошо (лучше всех) выступил, рассказал какой ты хороший и с системным мышлением. Но так как он не видел тебя более тридцати лет, то его элегия походила больше на надгробное слово: Он был, он любил и тд... Еще выступали иностранец, рассказавший про Руми и какая-то иностранка, рассказавшая про дружбу Россией. Про духовность. И молодой парень - ответсек журнала Суфий. Он начал рассказывать про периоды жизни Руми, запнулся на его взаимоотношениях с учителем и с учениками, про их неземную любовь и как Руми про него страдал. Вышло так откровенно и как бы это сказать... не двусмысленно, что потом слово взял предыдущий иностранец и стал рассказывать, что это Ш... в которого Руми был влюблен жил с дочкой Руми, что все не так однозначно, в общем, как ты боялся, так оно спонтанно и вышло. Этот чел из журнала не то, чтобы специально акцентировался, просто он начал рассказывать всю биографию Руми, но увяз в одном эпизоде. А я там встретил Владимира Бондаренко, который попросил меня написать про Руми в газету "Завтра". Я сказал, что подумаю. И подумал, что если заниматься изучением вопроса, то можно про Руми роман написать, такая у него интересная жизнь была. Хотя Шишкина права - такой роман наверняка уже существует.
70 человек -это много. Нормально когда 20-25, а 40 - это уже аншлаг. А там целый спортивный зал, поэтому могло показаться, что много места, но нет, все распределились очень правильно и комфортно. Здание, конечно, роскошное и виден размах, огромные деньги - и в оснащении и в программах. И в том, как там охрана ходит и как люди туда постоянно подтягиваются, причем не только на презентацию. Мы были только на четвертом этаже, а что на других делается - одному Аллаху известно. А то что клуб богатый я понял еще и потому, что у многих были фирменные кроссовки на ногах с эмблемой клуба. По виду ничуть не хуже Пумы какой. Ненавязчиво так - вторая обувь типо.
Карлсон

Дело о Рихтере

Дело в том, что мозг [да весь биографический бэкграунд] пианистов схож с мозгом [образом] шахматистов - внутренняя какая-то непостижмость - какие там процессы происходят в чёрном ящике.
По "Культуре" уже который раз смотрю документальную исповедь "Рихтер непокоренный". Всё дело, видимо, в воплощённости: вот пример человека, который смог воплотить себя на все сто, и даже больше, больше: счастливый талант и уникальное свойство знать что тебе нужно, куда тебе нужно; немногим доступное.

Полнота жизни, олимпийская старость, бронзовеющее увядание, что может быть красивее, правильнее. Праведнее (?)

То немногое, что осталось и не подвержено девальвации. Достаточно записи послушать. На моих пластинках Рихтер играет Рахманинова.

Оттого и не грустно; слишком уж отстранён.